Екатерина Лесина – Близкие люди (страница 85)
– Не любили.
– Это бывает, – Розочка смотрела на нее взрослыми глазами. – Но это их беда, а не твоя. Ты-то будешь любить.
– Кого?
– Кого-нибудь… пока не знаю. Но кого-нибудь будешь. Правда, Машка?
Машка серьезно кивнула и нахмурилась.
– Нет, – Ниночка замотала головой. – Не надо наперед. А то вдруг… спугну.
Машка пожала плечами, а Розочка сказала:
– Тут родник есть. Пойдем, умоешься…
Родник свернулся серебряной змеею в чаше из корней. И Ниночка наклонилась, силясь разглядеть собственное в ней отражение, но не смогла. Вода была тусклою.
– Умойся, – Розочка опустилась на край родника и сунула в воду руку, а потом подняла, позволяя каплям стекать в стеклянную поверхность воды. – А то еще тетю Леру помыть надо. И дядю Ингвара.
– Большой, – вздохнула Машка.
– Так двуипостасный же… он добрый. И горячий еще, спать рядом хорошо. Безопасно, – это было сказано совершенно серьезно. И Машка, подумав, кивнула, соглашаясь, что если тепло и безопасно, тогда да, тогда можно быть большим.
И даже с клыками.
Ниночка осторожно коснулась воды. Холодная. Ледяная. До того ледяная, что даже жарко становится от этого прикосновения, но слезы убирает. А еще этот обжигающий холод заставляет кровь кипеть. И Ниночка…
…какая из нее ведьма?
Недоразумение одно. Настоящие ведьмы, они ведь другие… как тетушка?
Нет. Совсем другие.
Совсем-совсем.
Она наклонилась к серебряной воде и сделала первый глоток, понимая, что никогда-то не напьется досыта. А деревья над головой зашелестели, зашуршали, и когда Ниночка разогнулась, поднялась с колен, то увидела лист. Лист был дубовым.
И золотым.
Не по цвету, но по ощущению тяжести и металлической гладкости. Его хотелось трогать и гладить, гладить… и не отпускать. Никогда и ни за что в жизни. Ниночка и не отпустит.
Наверное.
Точно.
Она опустилась на мох, зачарованная этим листом, а потому не заметила, как переглянулись девочки.
– Ей надо, – сказала Машка, шмыгнув носом. А Розочка согласилась и ласково погладила Ниночку по руке. Но та не заметила.
Она разглядывала прожилки на листе, в которых…
…настоящие ведьмы слышат мир.
Видят мир.
И возможно, им тоже в тонких линиях на золотой поверхности листа мерещится всякое. Оно, конечно, не стоит воспринимать всерьез, но… пока здесь и сейчас, пока все равно заняться нечем, почему бы не прочесть мир.
Эвелина замолчала, совершенно обессиленная и столь же совершенно счастливая. Эвелина не знала, сорвала ли голос, пусть и так, не важно, главное, что она спела самую важную песню в своей жизни.
Правда, она так и поняла, почему эта песня была важна.
И…
Пальцы коснулись лица, полупрозрачных перьев, которые на ощупь казались мягкими, что пух. Но, наверное, пух на лице – это не совсем то, чего ждут от женщины.
– Ты прекрасна, – сказали ей.
– Сейчас?
– Всегда.
– А ты…
– Упырь?
– Да.
Матвей склонил голову, признавая за собой вину.
– Ты… знал?
– Знал… скажем так, вряд ли в упырином роду есть шанс родиться кем-то еще, – в глазах его появилось то самое тоскливое выражение, что было хорошо знакомо Эвелине. Правда, видела она его лишь в зеркале, но…
– Не стоит беспокоиться, – сказал Матвей. – Я… не буду мешать тебе. Если захочешь уехать отсюда, пускай. Помогу. Есть связи. И тебе рады не будут, но примут, что в Москве, что в Ленинграде… где захочешь. А там хватит одной песни, чтобы в тебя влюбились.
Он замолчал.
Упырь.
Что Эвелина вообще знает об упырях? Кроме тех историй, которые принято рассказывать ночью и непременно шепотом, для пущего страха.
– Ты меня бросаешь?
Ну уж нет.
Может, у нее и перья на лице, и крылья есть, но это же не повод, право-слово! И вообще…
– Ты мне обещал, – сказала она, хмурясь, и перья, кажется, зашевелились. – Жениться. Или… передумал?
– Никогда, но… ты видишь, кто я?
Видит.
И это странно, потому что он, пожалуй, единственный, кто не изменился. Почти. Разве что стал еще более некрасив, чем обычно.
– Упырь? – спросила она.
– Упырь. В детстве… матушка пыталась меня прятать, но это сложно. У обычных людей мы вызываем подспудный страх. И отвращение.
– Я не человек, – Эвелина подняла руку, и длинные перья скользнули, обнажая запястье. Интересно, а летать она сможет? Или крылья ей даны так, для красоты?
– Мне было пять, когда… матушке сделали предложение, от которого она отказываться не стала. К счастью. Она была разумной женщиной. Так я оказался в специнтернате. Выяснилось, что и мою силу можно использовать.
Он замолчал.
А Эвелина просто смотрела. Разглядывала, понимая, что не позволит этому мужчине совершить глупость. Хватит уже с нее ожиданий.
И надежд.
Сцена? Какой в ней смысл, если петь не для кого? Может, поэтому бабушка и оставила ту свою? Потому что поняла, насколько она… не нужна?
– Я стал вести допросы. Я не менталист, но иногда тонкая работа и не нужна. Достаточно надавить на человека его собственным страхом. Или выпить. Или… я делал много такого, чем не горжусь.
– Не ты один.
– Когда началась война, я… мою силу использовали. Страх передо мной порой оказывался сильнее страха смерти… моя сила тоже росла. Чем больше смертей вокруг, тем…
– Ты устал?