Екатерина Лесина – Близкие люди (страница 49)

– А ты?

– А я и не знаю, – она вздохнула. – Странно так… его вижу, прямо земля из-под ног уходит, сердце из груди рвется, на все готова, лишь бы с ним рядом. А домой вернусь и отпускает, что ли? И вроде понимаю, что глупо все это, что кому я там, в Ленинграде этом, нужна? Но и тут… до конца жизни одну комнату делить?

– Мы в очереди на расселение, – Виктория вытерла пальцы о фартук.

– Очередь… когда она еще дойдет, да и… не расселят. Будь ты замужем или я, или чтобы вон дети, тогда да. Иногда вот думаю, может, лечь с ним разок и забеременеть? Ладно, если уедет, то и бездна с ним, – Владимира присела на край стола. – Зато у меня ребеночек будет…

– Надумаешь, зелье дам, чтобы точно, – сказала Ниночка, глядя с этакой жалостью. – Но тебе хоть предлагают… а мой Гришка… дурак дураком… ходить продолжает, цветочки носит, смотрит этак, как дитенок на конфету, лепечет что-то про любовь свою. Только этой любови не хватает, чтоб поперек маменькиного слова пойти. Эх, девоньки… а может, ну их всех?

– Не получится, – Антонина разобралась с колбасой. – Не отстанут.

– Думаешь?

– Уверена, – она подняла ломтик и покрутила, проверяя толщину. – Так не бывает, чтобы… им дивы нужны.

– Всем? – в голосе Виктории слышалось сомнение. Астра же подумала, что, возможно, следовало бы принять предложение Анатолия Львовича и уехать.

– Могу ошибаться, но… сами посмотрите. Кто достался Ниночке? Художник. Живописец. И не просто какой-то там, но талантливый и признанный. Член Союза художников, а значит, зарабатывает он изрядно. Квартирку имеет, дачу, может, даже в Крыму. Доступ к спецраспределителю опять же…

– Хочешь сказать, я корыстолюбивая?

– А то, – Антонина усмехнулась. – Хотя скорее уж расчетливая, и это нормально.

Остатки Тонечки, которая о деньгах и вслух упоминать стеснялась, будто бы было в этом слове нечто до крайности неприличное, исчезли.

– Останься ты прежней, разве упустила бы подобный шанс? Тем более он не женат, а значит, можно претендовать на нечто большее, чем жалкая роль любовницы.

Изменилась.

И все здесь изменились. А когда? Астра не заметила.

– Мне вот достался милый добрый мальчик из простой семьи. Работяга, но не глупый, а со стремлениями к учебе, – Антонина говорила об этом с кривою улыбкой, будто насмехаясь, только не понятно над кем, над этим вот мальчиком или над собой. – Эвелине – генерал… хотя каким боком он к дивам, понятия не имею. При его возможностях-то к дивам и без этаких танцев попасть можно. Зато вот ты, Влада, получила симпатичного ученого, как и ты, Викушка… вы не представляете, до чего похожи.

Сестры одновременно пожали плечами, и Астра увидела, что действительно похожи они, несмотря на то, что Виктория вновь выбрала черные одежды, а Владимира красовалась в ярко-желтом платье, перехваченном белым пояском.

– И главное, что все-то они просто-таки жаждут познакомиться… и ладно бы с родней, но с соседями?! Смех…

Антонина вышла.

А за нею вышла и сама Астра, ступая тихо, не потому, что кралась, вряд ли у нее получилось бы, но по привычке своей.

– Заходи, – Антонина стояла у своей комнаты. – Хорошо, что ты пришла.

Хорошо?

Астра не знала. И не понимала, зачем вообще убралась с кухни. И яйца оставила недочищенные, а салаты делать надо, чтобы успели пропитаться.

И фаршировать опять же.

В комнате Антонины на подоконнике умирали цветы. Простые васильки и ромашки, собранные в неказистого вида букетик. Букетик почти осыпался, а вода в вазе сделалась темно-зеленою.

– Кто ты? – спросила Астра, глядя в глаза, и Антонина впервые, пожалуй, не стала взгляд отводить, только поинтересовалась:

– Сильно заметно?

– Да.

– Плохо… уходить все-таки придется. Сядь куда, – она кивнула в угол, на потертое креслице, прикрытое не менее потертым пледом.

В комнате было обыкновенно.

Кровать железная с шишечками. Покрывало. Подушки горой. Кружевные накидки поверх. Вспомнилось, что бабушка аккуратно расправляла складочки на таких вот накидках.

– Тебе меня бояться нечего, – теперь в своей комнате Антонина вновь преобразилась. И Астра с удивлением поняла, что женщина эта совсем даже не юна, что она будет старше самой Астры.

И дело не в седине или морщинах, не было ни того, ни другого. Единственный волос и тот не в счет. Дело во взгляде, холодном, расчетливом.

– Кто ты?

– Какая разница?

Девичье платьице, светленькое, скромненькое, смотрится на ней нелепо, и Антонина вытаскивает из шкафа шаль, набрасывает на плечи и кутается.

– Холодно, – жалуется она. – Как вернулась, постоянно мерзну… и мама вот… тоже…

…она могла бы уехать. Еще тогда, приняв кольцо и наследство Отвертки, которого и в мыслях не позволяла себе называть отцом.

Или кольцо оставив.

Разве это сложно, взять и придумать новое лицо? А там… Крым или Абхазия, или тихая провинция где-нибудь в средней полосе. Какой-нибудь городок из числа тех, что не велики, но и не настолько малы, чтобы жители знали друг друга, и приезжие выделялись.

Новая судьба.

К примеру, учительницы, что приехала по распределению. Бумаги выправить не так и сложно, даже не обращаясь к тем людям, которые должны бы молчать, но не станут.

Ее бы, конечно, искали, но не так и старательно.

А она… она бы приобрела себе домик на краю города, разбила бы сад и жила спокойно. Только почему-то сама мысль о подобной жизни вызывала отвращение.

Дива сидела, выпрямив спину, уставившись зелеными глазищами, и будто видела Антонину насквозь. Так и тянуло поделиться, что сомнениями своими, что недостижимою мечтой о спокойном существовании.

– Со мной что-то не так, – вынуждена была признаться Антонина. Она с ранних лет, с тех самых пор, когда вынуждена была оставаться одна в темной комнатушке, где забивалась под кровать и там сидела, сжимая плюшевого медведя, стараясь не бояться, ведь мама велела не бояться, ненавидела просить. – Посмотришь?

Дива склонила голову. И повторила вопрос:

– Кто ты?

– Меньше знаешь…

Каяться Антонина не будет. И вспоминать тоже… матушка… запах духов и помада, что остается на щеке Антонины алым следом. Строгое:

– Веди себя хорошо, я скоро буду…

Масляная лампа на столе, и огонек под колпаком. Сумрак в углах комнаты. И холод, холод…

– Матушка моя была из числа тех, кому дано ходить подлунными тропами.

– Сумеречница?

– Не знаю… она почти не рассказывала, разве что о силе, которую мы получили.

Дива поднялась.

И до того легкими текучими были движения ее, что возникло преподлое желание сбежать.

…запомни, дитя, верить нельзя никому. Луна живет во всех людях, пусть они и отрицают связь с нею, но лгут все, порой сами веря в собственную ложь.

– Отец – маг. Не из последних, если это имеет значение.

– Не знаю, – пальцы дивы ощущались теплом. – Я тоже многого не знаю. У тебя здесь неправильно.

Она ткнула куда-то под лопатку, и прикосновение это причинило боль.

– На простуду похоже, только не тело болеет, а… дух? – Астра задумалась. – Я не уверена, что получится поправить… чем ты на самом деле занимаешься?

– Проводницей работаю.

– Нет, – не нужно было оборачиваться, чтобы понять: не верят. – На самом деле. Ты не так давно использовала свой дар.