Екатерина Коути – Вампиры на Каникулах (страница 5)

В истории появлялись новые действующие лица.

— Постойте, а кто такая Кристина Даэ и кто такая Карлотта? — спросил заинтригованный Герберт.

— И кто такая Маргарита? — вставил Альфред.

— Карлотта — это наша примадонна. Бывшая, — ухмыльнулась Мег, обмахиваясь программкой. — Чем меньше о ней будет сказано тем лучше. Кроме того, она уже пакует чемоданы и отправляется в родную Испанию. А Кристина Даэ… она очень милая, если ее не провоцировать. Главное, не разговаривать с ней про ангелов, тогда все в порядке… почти в порядке… хотя раз на раз не приходится, — девушка передернула плечами.

— Она тоже певица?

— Да, бывшая хористка, но с недавнего времени Призрак стал оказывать ей покровительство. Она зовет его Ангелом Музыки, потому что он дает ей уроки вокала. Не поверите, но 6 месяцев назад она пела, как ржавая петля.

— А сейчас лучше?

— А сейчас как хорошо смазанная, — согласилась Мег. — О ней и Призраке вся Опера судачит. Ах, если бы вы знали, как Призрак ревнив! Бедняжка шагу не смеет ступить без его ведома. Но скоро все изменится, — Мег перешла на шепот, — потому что Кристина помолвилась с виконтом Раулем де Шаньи — он ее друг детства. Эх, спросить бы у нее, это ж где нужно детство проводить, чтобы были такие знакомства! Мы со дня на день ждем, когда в газетах появится объявление о их помолвке. Именно тогда пол-театра хочет взять отпуск. Правда, возвращаться мы будем на уже на пепелище, но это мелочи, главное, чтобы нас не было поблизости, когда Призрак узнает. Хотя мама все еще надеется, что с ним можно договориться.

Девушка пригорюнилась. Поняв, что аудиенция окончена, виконт фон Кролок поклонился.

— Благодарю вас, мадемуазель. Очень жаль, что билетов нет, ну да что поделаешь — форс мажор. Кстати, вы бы не могли описать точное месторасположение этой ложи, чтобы бы я когда-нибудь ненароком туда не попал?

Глава 4

Бывший начальник мазандеранской полиции, а ныне парижский театрал, гордился своей феской — высокой, сшитой из красного шелка, с изящной кисточкой. Из-за этой сложной конструкции, зрители, сидевшие позади почтенного господина, могли лишь внимать опере, не видя ровным счетом ничего. А с балетом дела обстояли еще хуже. Поэтому услышав, как по шелку что-то скользнуло, Перс принял бойцовскую стойку, снял перчатки и сжал кулаки. Наверняка, какой-то нахал снова прикасается к кисточке своими грязными пальцами или того хуже — ножницами. Но когда мужчина поднял глаза, то сморщился от отвращения — над его головой порхали две летучие мыши. Одна летела плавно и изящно, если такой эпитет вообще применим к полету нетопыря. Вторая же вела отчаянную борьбу с гравитацией. Казалось, она вот-вот впишется в колонну… или упадет кому-то на голову. Прочистив горло, Перс приготовился всласть поскандалить из-за наличия в театре столь негигиеничных животных, но лишь шумно выдохнул.

В зубах летучие мыши держали по программке.

Этим же вечером, по возвращению из Оперы, господин Перс развязал бархатный кисет. Внутри находился зеленоватый порошок, позволявший почти мгновенно украсить невзрачную парижскую квартиру райскими кущами и гуриями. Твердой рукой Перс высыпал все содержимое в раковину. Свою меру он знал.

Долетев до ложи номер пять, летучие мыши обронили программки, схватились зубами за шторы и, собрав силы, задернули их. Теперь можно было материализоваться. Один миг — и Герберт сидел в кресле, заложив ногу за ногу, словно бы и не покидал этого места уже час. Его приятелю повезло меньше. Альфред очутился под креслом и теперь пыхтел, пытаясь выбраться. Кивнув другу, виконт чуть приоткрыл шторы, таким образом, чтобы можно было наблюдать за сценой. Судя по декорациям, они успели как раз к третьему акту.

— Сейчас начнется самое интересное, — шепнул виконт, — Маргарита исполнит знаменитую арию с ларцом.

Слой белил сводил на нет всю мимику Альфреда, но увы, бедняга позабыл набелить уши. Сейчас они пылали.

— Как я понимаю, ты не знаком с сюжетом, cheri?

Юноша пробормотал, что любимой присказкой профессора по анатомии было «Теория, моя друг, сера.» Преподаватель произносил эти слова с наслаждением, потирая руки, и никогда не договаривал, что же там дальше. Этой строкой и ограничивалось знакомство Альфреда с творчеством великого Гете.

— На то и вечность, чтобы учиться, — Герберт погладил друга по плечу. — Расскажу вкратце — в первом акте Фауст собирается отравиться. Он проклинает науку…

— Бедняжка, — сочувственно вздохнул Альфред. — Вот я когда сдавал экзамены на первом курсе, так тоже думал отравиться, и науку проклинал…

— У него несколько иные причины, старость совсем замучила. Но к нему заявляется Мефистофель и…

— Кусает его?

— … предлагает ему свои услуги в обмен на его душу. Фауст соглашается и становится…

— Бессмертным?

— …вновь молодым. Во втором акте Валентин, брат Маргариты — это девушка, которая нравится Фаусту — устраивает с Мефистофелем заварушку. Друзья Валентина достают мечи…

— А у них рукоятки в форме креста!

— Ну д-да, — виконт захлопал ресницами, поражаясь догадливости друга. Как говорят англичане, иногда и слепая белка находит орех.

— Как хорошо, что мы опоздали, — обрадовался Альфред.

— А в третьем акте… впрочем, сам сейчас увидишь.

На сцену, изображавшую сад с цветочными клумбами, вышла Маргарита, и по рядам прокатился вздох. Даже вампиры чуть подались вперед. Бесспорно, певица была красива. Льняные локоны спускались до пояса, чуть завиваясь на концах. Глаза напоминали о незабудках, умытых росой, и прочих романтических материях — назвать их просто голубыми было бы святотатством. На щеках — точнее, на ланитах — играл нежный румянец. Распевая арию дивной красоты голосом, девушка начала с энтузиазмом извлекать из ларца украшения и смотреться в зеркало. Видно было, что это занятие приносило ей удовольствие.

Виконт покачал головой. Что за город Париж! Еще никогда ему не доводилось видеть девушек столь утонченно-прекрасных. В деревнях возле замка обитали девицы с румянцем во всю щеку и косами толщиной с бревно. Они хихикали, лузгали семечки, а чесноком от них несло за пару верст. Вампирессы же представляли собой зрелище прямо противоположное — бледные, с негнущимися шеями и выражением вечного недовольства на лице. Была еще и третья категория, «Ужас Воплощенный», в которую пока что было занесено только одно имя — Сара.

Но эта девушка — Кристина Даэ, кажется — была совсем иной. Вот бы познакомиться с ней! Виконт мечтательно улыбнулся. Да, познакомиться и спросить, чем она моет волосы и кто ее парикмахер.

Герберт очнулся, когда Альфред настойчиво подергал его за рукав.

— Ты ничего не чувствуешь? Ничего странного?

— Нет, вроде бы. А что?

Альфред замялся.

— П-просто если бы я был еще жив, то сказал бы, что стало холоднее.

Герберт готов был отмахнуться, потому что немертвые не чувствуют холода — вернее, не чувствуют тепла, так что любые изменения в температуре для них несущественны. Но его волосы слегка зашевелились, словно от сквозняка.

— Ты только не подумай, что я боюсь, но… н-но мы ведь залезли в его ложу без спроса! Даже не узнали, можно ли в-войти.

Опять за старое!

— Ох, Альфред, сколько можно тебе говорить — никакого Призрака не существует! Люстра оборвалась из-за старых канатов, у фрейлейн Даэ вдруг прорезался голос, а директора решили отмыть 20 тысяч франков, свалив эти расходы якобы на Призрака. А так называемый Оперный Дух всего лишь суеверие.

— Неужто? И на чем же, смею спросить, основывается столь непоколебимая уверенность?

— А вот на чем. Как известно, чтобы зародились суеверия, требуются два условия, — произнес виконт менторским тоном. — Во-первых, работа, сопряженная с повышенным риском. Во-вторых, невозможность предугадать результаты своего труда. То-есть ты не знаешь, помрешь в конце рабочего дня или нет, и ничего не можешь по этому поводу сделать. Поэтому суеверия и возникают на китобойных судах, на плантациях сахарного тростника, ну и разумеется в оперных театрах. Конечно, можно всячески угождать окружающим, но и это еще не гарантия, что кто-нибудь не посадит лягушку тебе в туфли. Или что голос из-за простуды не сядет. Вот оперный люд и выдумал себе привидение. Теперь ты понял?

Повернувшись к Альфреду, Герберт обомлел — юный вампир вжался в кресло и затравленно озирался по сторонам. На всякий случай ноги он тоже подтянул, ведь если обычные гоблины обитают под кроватью, почему бы театральным не жить под креслами? Юноше как никогда хотелось замотаться в одеяло, пососать большой палец и прочесть «Отче наш».

— Милый?

Альфред все же умудрился произнести имя виконта, хотя в нем и было множество лишних слогов. Потом он выдавил:

— К-кажется, у нас неп-неприятности. Потому что… вот уже несколько м-минут ты разговариваешь не со мной.

— А с кем же?

— С махровым суеверием, — вежливо ответил голос, который сейчас исходил от программки. В ужасе Альфред отбросил ее в дальний угол. На всякий случай виконт привстал.

— Пожалуйста, простите наше вторжение. Я виконт Герберт фон Кролок, это мой друг Альфред. С кем имею честь?

— Нет, сударь, вы не имеете чести! — отозвалось махровое суеверие. — Иначе не влезли бы в чужую ложу таким беспардонным образом! Это уже покушение на частную собственность, между прочим, уголовная статья.