Екатерина Коути – Страшный дар (страница 44)
– А откуда?
– Не знаю, могу ли я тебе рассказать. Наверное, нет, – честно признался Ронан. – Девушкам про такое вообще не рассказывают до свадьбы, чтобы им не расхотелось выходить замуж. А потом уж все, деваться-то некуда. Но ты не бойся, Нест, я тебя так не обижу.
– Неужели это так страшно?
– Еще как. Нам, мужчинам, пожалуй, даже приятно, а вот женщинам… – Он тяжко вздохнул. – Помню, мне было года три, и такая гроза разыгралась, что я проснулся и побежал к ней в спальню. А у нее был он. То есть дверь-то я не открывал, просто слышал, что он там и как скрипит кровать. И как стонет матушка.
Нест снова порозовела.
– Знаешь, Ронан, люди могут стонать от наслаждения…
– Она стонала «хватит».
Он сам не понял, как его голова очутилась у Нест на коленях, но запомнил, как она обняла его и, укачивая, как маленького, все повторяла: «Но ты же не такой, как он. Ты не такой, не такой».
4
В Мелфорд-холл Агнесс отправилась сразу из пещеры, не считая нужным отмечаться в пасторате, оставшемся без хозяина. Полдороги она проехала, примостившись на краешке обоза, груженного картошкой, но соскочила, когда мысли о том, что грязные клубни запачкают ей платье, стали совсем уже нестерпимыми. Возница и шагавший рядом напарник вздохнули с облегчением и отказались от пенни: присутствие одинокой барышни их тяготило, с ней не пошутишь, не побалагуришь, да и свои разговоры приходится тщательно процеживать, а то как бы не затесалось крепкое словцо.
Подобрав юбки, Агнесс побежала через поле, и трава, мокрая после дождя, скользила под ногами, но поднимавшийся от нее свежий запах, зеленый и густой, веселил душу и придавал сил. Холмы вдалеке были подернуты дымкой и казались плоскими, как будто наспех нарисованными на фоне серого небосклона: вытяни руку – и коснешься шершавых мазков. Но как только небо прояснилось, проступили краски, появились темные пятна рощиц и крапинки овец, за зубчатой лентой парка показались башенки на крыше Мелфорд-холла. Не без опасений Агнесс прошла мимо черных косматых овец, подивившись их тройным рогам, – чего только не увидишь на севере.
Поле от парка отделял ров, незаметный со стороны усадьбы, но непреодолимый для домашней скотины, которой нечего было делать среди роз и рододендронов. Соскользнув пару раз и запачкав платье на коленях, Агнесс перебралась через ров и прошлась по аллее, где вязы настолько заросли мхом, что их стволы были зеленее крон.
На мраморных ступенях усадьбы она замерла в нерешительности.
Что, прямо так и постучать? Как в обычный дом? Наверное, прислуга привыкла к скрипу колес по гравию, а гости, прибывшие без кареты, здесь внове.
Но дверь открылась, причем открыла ее горничная, а не лакей – мужской прислуги, за исключением садовника и кучера, здесь не держали. «Миледи отдыхает в оранжерее», – сообщила Агнесс уж знакомая горничная – одна из тех, что приносили воду для ее ванны. Вспомнив об этом обстоятельстве, Агнесс устыдилась. Ее так радушно принимали в Мелфорд-холле, но, зачастив в пещеру, она позабыла нанести Лавинии еще один визит или хотя бы отослать открытку с благодарностями. Одна надежда, что блистательная леди Мелфорд позабыла про свою незаметную протеже. Но если позабыла, то согласится ли выполнить ее просьбу?
Понурившись, Агнесс поплелась к оранжерее, огромной застекленной клетке с покатой крышей. Сквозь запотевшее стекло виднелись силуэты экзотических растений. Когда Агнесс робко приоткрыла дверь, от их насыщенного и непривычного аромата закружилась голова. Ее окружили цветы с яркими острыми лепестками, похожие на клювы птиц, раскрытые в крике. Пальмы упирались резными листьями в потолок, апельсиновые деревья гнулись под тяжестью плодов, таких спелых, что едва не лопались от сладости, в колючей траве притаились ананасы, и среди всего этого великолепия терялась дорожка к фонтану. А у фонтана…
– Лавиния, поберегитесь! – завопила Агнесс, и леди Мелфорд, вздрогнув, обернулась и в ошеломлении посмотрела на нее.
Тень, еще мгновение назад тянувшая к Лавинии руки, медленно отступала вглубь оранжереи.
– Агнесс? Во-первых, добрый день. А во-вторых, я рада, что ты так полна бодрости, что приветствуешь меня криками.
– Мне показалось, будто вы сейчас упадете в фонтан, – сказала Агнесс, несмело подходя поближе.
– Я всего лишь хотела сорвать лотос.
В центре фонтана возвышалась фигура нимфы с кувшином. Из кувшина лились струи, волнуя водную гладь и заставляя лотосы беспокойно подрагивать. Статуя выглядела очень древней, как будто тысячу лет пролежала в земле и предпочла бы пролежать еще столько же. Разъеденные временем губы печально поджаты, на мраморной спине проступили темные прожилки-рубцы.
– Люблю эти цветы, – проговорила миледи. – Греки верили, что плоды лотоса затуманивают разум и даруют забвение тем, кто их отведает. Забавная идея, не правда ли?
– А вы когда-нибудь пробовали?
– Зачем? Избавиться от воспоминаний – все равно что обокрасть себя. Порою воспоминания – это все, что у нас есть, и на вкус они слаще любого плода. Поэтому я предпочитаю цветы. Нравятся тебе?
– Очень, – вежливо восхитилась Агнесс. – Никогда не видела алых кувшинок, все больше белые.
– Сначала они и были белые. Но после смерти барона мне пришла мысль заменить их индийскими лотосами… Ты знаешь, что барон скончался в оранжерее? Эта статуя была жемчужиной его коллекции, он часами любовался на нее, и прямо перед ней его хватил удар. В падении он ударился головой о край бассейна – вот здесь осталась трещина – и раскроил череп, а кровь… Прости, если я напугала тебя, моя дорогая. В любом случае алые лилии лучше контрастируют с белизной мрамора, – невозмутимо закончила леди Мелфорд.
– Вы не напугали меня, Лавиния, – выдавила девушка.
– Неужели? – Леди Мелфорд посмотрела на нее испытующе. – В таком случае твоя очередь просить прощения. Я обижена на тебя, дорогая Агнесс. Неужели я так плохо принимала тебя, что ты забыла ко мне дорогу? Быть может, кто-то из моих служанок был невнимателен к тебе и не исполнил какое-то пожелание, которое ты, девочка робкая, постеснялась повторить?
– Нет, Лавиния, все не так. Я превосходно отдохнула в Мелфорд-холле.
– Если же это я так оскорбила тебя, что ты избегаешь со мной встречи, только скажи, и я постараюсь загладить свою вину.
Агнесс молча взяла ее руку и поднесла к губам, радуясь, что льдинки в глазах Лавинии растаяли. Наградой ей стала благосклонная улыбка леди – непосредственность Агнесс ее умилила.
Детская непосредственность.
– В чем же причина твоего отсутствия? Поведай мне, Агнесс. Ну же? Дело в твоем дяде, я угадала? Мистер Линден строг с тобой? Он тобой помыкает? Он придумывает для тебя жестокие и причудливые наказания? – выведывала Лавиния с таким жадным интересом, с каким расспрашивают о приключениях в сердце Африки или о чем-то столь же захватывающем, но точно не о житье в йоркширском пасторате.
Агнесс вспомнила, какие отношения связывали мистера Линдена и Лавинию (самое меньше дружба, и оттуда по нарастающей), и ничего не отвечала.
– Расскажи мне о нем подробнее… чтобы я могла тебе посочувствовать, – спохватилась леди Мелфорд, замечая ее смущение.
– Дядюшка очень добр и щедр со мной.
Лицо Лавинии вытянулось.
– По крайней мере, был до последнего времени, – поправилась Агнесс, смахивая долетавшие из фонтана капли. – А теперь мне стыдно, что я ему родня. Когда Милли Билберри, ну, то есть миссис Лэдлоу, попала в беду, он повел себя не как джентльмен…
– Что случилось?
– У Милли будет ребенок от Эдвина Лэдлоу, но теперь-то они поженились, так что все по-честному. Я им даже свадебный торт испекла, – сказала Агнесс с некоторым вызовом. – А Холлоустэп и его дружки решили сжить их со свету…
– Да при чем здесь скучная моль Билберри? – остановила ее леди Мелфорд. – Расскажи про мистера Линдена. Почему он повел себя не как джентльмен?
– Как священник он должен был остаться и защитить их. А он просто исчез.
– То есть как исчез? На твоих глазах?! – На лице леди Мэлфорд появилось странное выражение одновременно неверия и счастья.
Но Агнесс, погруженная в свои заботы, не заметила этого и грустно пояснила:
– Вскочил на коня и был таков.
– А-а.
Леди Мелфорд прошлась вокруг фонтана, не замечая, как розы цепляют и рвут кружевные оборки ее платья.
– Я надеялась, что ты навестишь меня просто так, Агнесс. А ты, оказывается, пришла по делу, – возмущалась она. – Пока мистер Линден отсутствует, защищать их придется мне – так, по-твоему? А если я не захочу?
– Лавиния, вы должны.
– Ах, только не заводи речь о долге. Ненавижу это слово. Если ты прочитаешь «Отче наш» наоборот, я ничего не буду иметь против. Но долг – нет уж, только не под моей крышей. Ты, вообще, знаешь, что миссис Билберри говорит обо мне? Какие слухи распускает? И хорошо бы только обо мне, но о моих родителях!
Леди Мелфорд встала напротив нее и сверлила ее взглядом, но Агнесс упрямо молчала. Наконец раздался вздох.
– Что ж, добивать падших – занятие утомительное. Нужно слишком низко нагибаться. Я могла бы помочь Милли. Если, конечно, моя дорогая девочка меня попросит.
«Если попросит правильно», – догадалась Агнесс.
Ей вспомнился обреченный взгляд Милли, усталая покорность, вскипающая отчаянием, когда становится ясно, что весь мир действительно против тебя и кроме пинков ждать от него, в сущности, нечего. Тот же взгляд, какой проскальзывает у Мэри. Ей хотелось рассказать обо всем Лавинии, но она не посмела.