Екатерина Коробова – На Онатару. Книга 1. Душа змея (страница 4)

– И это все? – спросил накануне вечером Никола Лавра. – Вытащить жребий и ждать? Змей… – он осторожно подбирал слова, избегая произносить «магия» и «волшебство»: иномирцы ненавидели эти названия, насквозь пропитанные людскими мыслями и человеческим страхом, – сам как-то все поймет? И это вся Игра? Просто вытянуть карту и трое суток молчать о ней, пока где-то что-то происходит?

Лавр на миг задумался.

– А этого разве мало? С такими-то последствиями?

– Я не заметил, как ты улизнул, – Лавр хлопнул Николу по плечу. От неожиданности тот вздрогнул и чуть не выронил книгу. Где-то вдали послышалось недовольное ворчание Ивы. – Опять про Игру? Я думал, ты сказал, что все уже прочитал.

Никола закрыл книгу.

– Так и есть. Просто хотел еще раз… Посмотреть.

– Чего ты так волнуешься? Не тебе же карты тянуть.

Никола осторожно поставил книгу на полку и взглянул на беспечно улыбающегося Лавра.

– Но вы-то будете тянуть. Ты. Вяз. Элоиза с Льдинией. Вдруг один из вас исчезнет?

– Ой да ладно. Нормально все будет. Во-первых, ну каковы шансы? И потом – ну это вроде как даже честь.

– Тебе бы хотелось стать змеем? – не отставал Никола.

– Не очень, честно говоря, – Лавр почесал в затылке. – То есть это вроде весьма почетно и излечивает душевную тоску по полету… Но я на нее особенно и не жалуюсь. Почет почетом, но мне и собой быть неплохо. Думаю, со мной многие бы согласились, несмотря на весь этот шум и напыщенные лица. С другой стороны, это все же лучше смерти.

– А разве душа… – Никола вспомнил эту карту: темный силуэт на золотом фоне, – разве она не… Не исчезнет для остальных? Не станет крылатым змеем?

– Ну, во-первых, она вроде как и не исчезает, а, наоборот, обретает свою истинную сущность. А во-вторых, ты видишь тут змея? – Лавр развел руками. – Вот и я нет. Ну зацвело дерево, предсветник, как изволила выразиться Элоиза, пробуждения. Так мы летим уже сколько! Бедное растеньице, наверное, совсем с ума сошло и решило, что всё вокруг и есть тот самый змей. Дома почти все они уже много веков как заснули, обратившись в горы и холмы, и не думали даже просыпаться. И душ себе никаких уже вон сколько не требовали. А что с ними после больших бед стало – одному только небу известно.

Никола вздохнул. Ему и правда никогда было не понять до конца. Иномирцы обожали игры. Чтобы не сойти с ума от скуки в этом бесконечном путешествии, они прихватили с собой и земные шахматы, нарды и го[2] (их, впрочем, не слишком полюбили), и свои собственные – тяжелые коробки со множеством незнакомых фигурок и карт. Они проводили за ними немыслимые часы, целиком погруженные в эти партии; сам Великий Змей завещал им коротать века за играми. Но ни одно из этих развлечений и жеребьевок не предполагало таких потерь, какие были в этой Игре.

– Ну и зачем тогда все это?

– Потому что, мой друг Горацио[3], – к Шекспиру у иномирцев было совершенно особенное отношение: из всей человеческой истории он стал одним из тех немногих, кого они считали почти за своего, – за тысячу лет неизбежно становится очень-очень, ну просто невыносимо… – Лавр сделал театральную паузу, склонился к Николе и доверительно громко шепнул: – Скучно. И любой повод делается хорош.

Интермедия

В обоих мирах большие беды пришли с моря. Самая первая – здесь, в родном мире Николы, – случилась еще до его рождения: явилась степенно, неотвратимо, не таясь, и не было ей никакого дела до горстки тех, кто пытался противиться.

Николин отец звал ее иначе – экологической катастрофой.

Морская вода сделалась зеленой и желтой от разросшихся водорослей, а после – мертвой; яд незаметно растекся по тонким венам планеты, отравил в первую очередь самых маленьких, незаметных рыбешек, затем тех, кто питался ими, а потом следующих и следующих в этой вечной цепочке. Дожди тоже сдались и стали нести гибель. Кожа – под чешуей ли, мехом или тканью защитной куртки – покрывалась незаживающими язвами. Океан долго безропотно брал все это – химикаты, отходы, всевозможную отраву, – но и вернул щедро. Сполна.

Слово «чистота» приобрело совсем иной смысл. Оно больше не означало вытертую поверхность кухонной плиты или белизну отглаженного воротничка рубашки. Чистота стала смыслом, спасением, надеждой. Они все грезили тогда ею, бредили, делали все, чтобы опять стало чисто – достаточно чисто для того, чтобы вновь можно было жить. Сооружения, станции, фильтры. Но куда деть грязь, накопленную за десятилетия, расползшуюся по планете, затаившуюся в самых укромных уголках? Ее закапывали – и земля гибла; жгли – и воздух делался ядовитым; топили – и вода становилась отравленной. Все казалось безвыходным.

Пока не пришли «Спасители».

Они явились в самый нужный момент. Настоящие герои из сказок, пусть и не с мечами и не в латах, а в дорогих костюмах и с последними моделями сотовых телефонов. Лощеные, корректные, вежливые. С простыми, понятными на первый взгляд решениями. Какая разница, что именно «Спасители» собирались делать – если они обещали избавить мир от Большой Беды, пришедшей с моря? И в чистоте они действительно знали толк. На перерабатывающий завод стали свозить отходы со всего света. Быстро, эффективно, надежно – ровно так, как и обещалось в глянцевых рекламных буклетах. Ничего лишнего, полная безопасность для окружающей среды. «Спасители» вкладывали немыслимые деньги в строительство очистных сооружений и создание безопасного транспорта. Щедро спонсировали медицинские исследования и программы восстановления редких видов животных, спасали пострадавших от экологических катастроф.

Все сомнения и опасения, будто первым снегом, припорошила радость происходящего.

«Кажется, среди прочего, им правда очень хотелось помочь, – раз за разом сокрушался Петр, отец Николы. – Они брали смешные суммы за свой труд. И все равно прославились и разбогатели – таких масштабов была беда».

Земля не сразу, но вздохнула с облегчением. Воды снова сделались прозрачными и пригодными для жизни, дожди опять были утешением и наградой в дни засухи. Оковы ограничений спали, удушливый стыд наконец-то перестал терзать людей: все производство, которое они годами пытались сократить, снова работало в полную мощность – можно! больше! еще!

О крылатых (и немного ползучих)

Никола хорошо помнил, что в его мире крылатых змеев звали драконами и почему-то очень любили и уже совсем, кажется, не боялись. Сочиняли истории, рисовали картины, снимали фильмы. Еще одна сказка, перебравшаяся к людям от иномирцев и многократно преобразившаяся.

– Поразительно дурацкое слово, – сказал Лавр, когда Никола поделился с ним этой своей догадкой. – А все остальное – еще бо́льшая чушь. Ну и зачем бы иномирскому змею понадобился этот ваш драгоценный человеческий металл? Что ему с ним делать-то? Женщины ваши им, поверь, тоже не сдались. И вообще, разве у вас этим же словом какого-то злодея-деспота не звали?

Никола только пожал плечами. Проще было перечислить те человеческие вещи, которые иномирцам не казались дурацкими. Их возмущало или веселило почти все, начиная с технического прогресса (которым они все же снизошли воспользоваться) и заканчивая возмутительной идеей варки в кипящей воде засохших кусков теста («Как-как? Ма-ка-ро-ны?»).

Объяснять, что Дракон-афинянин[4] – совсем иная история, он и вовсе не стал.

Никола все равно продолжал читать и вспоминать о тех, человеческих, крылатых змеях. У него вроде даже была в детстве футболка со смешным пузатым дракончиком: нелепые короткие крылья, доверчивый глупый взгляд. Иномирцев бы хватил удар от такой карикатуры на прекрасных, крылатых, всемогущих.

Но футболка – Никола зажмуривался и представлял гладкое прикосновение отутюженной ткани к коже и химозный запах цветочного кондиционера для белья – навсегда осталась на Земле, вместе с комодом в маленькой детской, вместе с домом, где жили мама и папа. Это все Никола помнил очень хорошо.

Но потом – провал. Черный, матовый, гудящий беззвучием. Никола десятки раз обещал себе, что спросит Вяза, вот наберется храбрости и непременно спросит: как все произошло? Чье это было решение? Что сказали ему родители, когда обнимали, скорее всего, последний раз в жизни? Как он очутился на Корабле – почему-то узнать это было особенно важно: зашел сам? Его внесли? Вяз был рядом? Должен был быть. Вопросы множились, становились округлыми, гладкими, тяжелыми, Никола таскал их повсюду с собой годами, будто камни, но так и не решался заговорить.

Словно боялся того, что услышит.

Следующее, что Никола помнил уже очень хорошо – здесь, на Корабле, – кулак Лавра, летящий прямо в скулу. Как будто сам Никола заснул в своей земной кровати, а через секунду проснулся в рубашке, сшитой иномирцами, окруженный сплошным металлом, в ожидании неминуемой боли. Существовала еще, кажется, между этими двумя точками крошечная прореха, до краев заполненная му́кой расставания, но и она теперь едва ощущалась. Проносились в памяти и другие дни – горькие, одинокие, потерянные, слившиеся в сплошное серое марево.

Вяз тогда сумел растащить их только через полчаса. К тому времени на рубашках почти не осталось пуговиц, а на Николе и Лавре – мест без ссадин и ушибов. Никола был хоть и старше, но худее Лавра и ниже ростом, и дрался впервые в жизни – отчаянно и зло.