Екатерина Коробова – Душа змея (страница 9)

В один из самых промозглых дней я сидела на берегу и гладила голые ветки – кажется, им было зябко, но они обиженно молчали. И вдруг ты отразился в поверхности замерзшего озера, будто всегда был там, веками терпеливо ждал, когда я, наконец, отвлекусь от прибрежных кустов и посмотрю на тебя.

Мне хотелось встать и побежать, но я продолжила сидеть, будто это я ждала тебя здесь все это время, продуваемая ветрами, всю эту вечность, под белым-белым небом, среди снега и льда.

– Я придумал новую игру, – твой голос, как всегда, звучал как будто отовсюду и в то же время у самого моего уха, если бы только оно у меня было. – Тебе понравится.

Новую игру. Игру, в которой, может, мы наконец окажемся живыми, почувствуем себя ими и я узнаю, как это – когда из проколотого пальца льется густая теплая кровь? Может, игру солнечных зайчиков на нагретых камнях, игру водомерки, увязшей в ряске, игру паутинок на ветру? Все это было бы прекрасно, но слишком приелось. Что же ты придумал на этот раз?

Я встала и шагнула к озеру. Лед был тоньше высохших осенних листьев, но не треснул от моих шагов.

– Игру, в которой мы расколем этот мир надвое. Одна половина будет принадлежать мне, вторая – тебе.

– Хорошо, – сказала я, когда все улеглось, хоть двое и не стали до конца одним. Ты смотрел на меня с восторженной улыбкой. Наконец-то твоя затея смогла нас позабавить. – Но…

– Но? – переспросил ты, обиженно выпятив нижнюю губу, словно малое дитя. Как в тебе умещалось столько могущества?

– Но, – я подошла и взяла тебя за руку. Мир покачнулся. – Если есть те, кто рвет и раскалывает, нужны и те, кто будет сшивать.

И тогда ты придумал змеев».

Никола перечитал трижды. Не то, совсем не то, но было в этой сказке что-то невыразимо завораживающее. Он представил себе их: человеческую богиню, овеянную сиянием, тонкокожую, скучающую у замерзшего озера, и прародителя Великого Змея, предлагавшего ей неведомую доселе забаву. Расколоть мир…

Никола не сдавался. Глаза слипались, но он упрямо продолжал читать про двух забытых змеев-братьев, о пробуждении которых никто не знал и в итоге они, кажется, исчезли.

Он заставил себя перевернуть следующую страницу.

«Наша тоска предопределена, но это не самая большая плата за возможность отыскать часть утерянной души».

Никола перечитывал фразу раз за разом, снова и снова, пока…

День был такой солнечный, что краски вокруг будто сошли с ума: в глазах болело и от зелени травы, и от синевы неба, и от белизны стен домов вдали. Никола стоял на вершине холма и чувствовал, как печет спину и макушку. Что-то тихо гудело в нагретом воздухе, сперва почти бесшумно, но потом все громче и громче, и от этого почему-то становилось тревожно и грустно.

За спиной послышался мамин голос:

– Милый, тебе нельзя здесь быть.

Никола обернулся, но позади никого не было. Голос тем временем повторил настойчивее, уже без ласкового укора:

– Тебе нельзя здесь быть.

И потом уже совсем грозно:

– Вставай и уходи. Это тебе не спальня. Ты разбросал мои книги.

Никола с трудом разлепил глаза. Над ним склонялась разъяренная Ива.

– Если ты сейчас же не уйдешь, клянусь, на тебе до конца дней будет морок, будто тебя сжирают плотоядные черви, и боль при этом, уж поверь, будет как настоящая. Ты даже до своего Вяза не доползешь.

Когда-то Николе казалось, что Ива, окруженная обожаемыми книгами, соответствует своему имени – тонкий гибкий прутик, не иначе. Золотистая веточка, вся в солнечных бликах-пылинках. При более близком общении это впечатление исчезло очень быстро.

– Я уберу, – не вставая, Никола потянулся за книгами. Он не помнил, когда успел перед сном разложить их вокруг себя на полу.

– Я что, не ясно выразилась? Могу и на земном повторить! – синие глаза Ивы потемнели.

– Предельно ясно, – Никола встал, стараясь игнорировать боль в затекших мышцах. – Простите.

Ива не удостоила его ответом.

Никола совсем не чувствовал голода или усталости: все мысли были только о том, чтобы успеть к Старому Ою до того, как его самого кто-то хватится. Наспех умывшись и переодевшись, он впервые в жизни отправился в одиночку в Лес.

Иномирцы иногда вспоминали в присутствии Николы, как люди сперва противились Лесу на корабле. В один голос – биологи, химики, инженеры. Для пропитания на борту выращивались иномирские растения, и ушло немало времени и сил, чтобы они наконец прижились. Кедр бережно хранил в должных условиях семена культур, которые надеялся однажды высадить на Онатаре. Лес же был иным: он не делился ничем, не ждал почвы, воды и света. «Ему не нужно все это, ему нужны мы, а он – нам», – сказал Вяз в то утро, когда Лес вдруг просто очутился в одном из отсеков Корабля. Живой, шумящий листвой, дышащий сыростью и запахом незнакомых людям трав. Вечный.

Иномирцы не признавали религий в привычном для людей смысле, разве что почитали Великого Змея, но вот Лес – Лес был одновременно и божеством, и храмом.

Никола боялся ходить туда один, потому что твердо знал: Лес ему не рад, и может из-за этой нерадости случиться что-то страшное и злое. Это уже не выкраденный клочок бумаги или пропущенное фехтование, Вяз тут не помог бы. Но сегодня выбора не было.

Едва успев войти, Никола сразу же понял, что он не единственный посетитель этим утром. Сина и Ветивер стояли у самой кромки Леса и, кажется, не заметили прихода Николы. Он не придумал ничего лучше, чем юркнуть за один из стволов и замереть, слушая, как громко стучит кровь в ушах. Он не знал, как эти двое могли отреагировать на его шатания по Лесу в одиночку, и совсем не хотел проверять это сейчас.

Несколько минут было очень тихо. Никола наконец решился осторожно выглянуть из своего убежища. Сина и Ветивер по-прежнему неподвижно стояли там же, друг напротив друга. Они оба склонили головы, будто разглядывали что-то у своих ног. Никола никогда прежде не видел Сину такой – печальной и даже как будто в чем-то раскаивающейся. Она сейчас казалась юной и хрупкой, будто вся сила разом покинула ее и впиталась в тонкий слой травы и мха, покрывавший здесь пол. С Ветивера тоже слетела грозность и мощь.

Он был из тех, кто решил просто делать вид, что Николы не существует. Ветивер никогда не пытался заступиться за него перед Синой, со всеми ее нападками, но и не обижал первым. Николе он казался настоящим воином, и если ярость Вяза была сдержанной и холодной, то Ветивер, определенно, был из тех, кто идет напролом. Рука его почти всегда покоилась на эфесе меча.

Сина же Николу открыто ненавидела. Как и любого другого человека, наверное, – за то, что люди сотворили в больших бедах, – вот только, может, даже еще сильнее. Человечество ведь осталось умирать на Земле – отличное, должно быть, возмездие, по мнению Сины. А Никола был тут, живое напоминание, подлец, осмелившийся избежать своей кары.

Приглядевшись, Никола различил мокрую дорожку на щеке Ветивера и ужасно смутился, чувствуя, что стал невольным свидетелем чего-то тоскливого и обреченного, не предназначенного для чужих глаз. Никола едва сдержал облегченный вздох, когда Сина и Ветивер наконец зашагали к выходу – все так же молча, не прикасаясь друг к другу. Дождавшись, когда дверь захлопнется, Никола со всех ног кинулся в глубь Леса.

Он так торопился, что чуть не пробежал мимо Оя, слившегося с корой одного из деревьев.

– Оно уже почти отцвело, – Ой сделал шаг вперед, и сразу же стало немыслимо представить, как его можно было не заметить.

Никола остановился и недоумевающе взглянул на Оя.

– Дерево, – Ой оставался невозмутимым. – Ты же туда спешишь? Ему уже совсем немного осталось, ты прав, стоит поторопиться. С Игрой закончится и Цветение. Но все же ступай аккуратнее, пожалуйста. Ты переломаешь мне ветви.

– Нет, – Никола пытался выровнять сбившееся дыхание. – Здравствуйте! Нет-нет. Я к вам.

– Ко мне? – безучастно переспросил Ой, опускаясь на старый кряжистый пень. – Ну говори, раз ко мне.

Ой всегда был где-то в стороне от иномирцев – злился меньше остальных, но и радостей их никогда особенно не разделял. И к Николе тоже относился будто ровнее, не вспоминая даже, что перед ним людской детеныш.

Но в эту секунду Никола с ужасом понял, что так и не придумал, как именно задать свой вопрос. И что нет совершенно никакой уверенности, что Ой не рассвирепеет от разговоров про Игру и невольное человеческое участие в ней.

– Ну… – отступать было уже поздно. – Я пришел кое-что спросить… Про вчерашнюю Игру.

Кустистые брови Старого Оя нахмурились.

– Я не скажу тебе больше, чем ты можешь найти в книгах. А если вдруг ты что-то знаешь про вчерашнее или, упаси небо, как-то собираешься вмешаться – лучше бы тебе позабыть обо всем этом и помалкивать. Если, конечно, жить хочется, но если и нет – есть более простые и менее болезненные способы умереть, поверь мне на слово.

И, не дожидаясь ответа, Старый Ой слился с Лесом. Никола даже шума ветвей в этот раз не услышал.

Вот и все. Никола, изнывая от стыда и сожаления, попятился назад. Ну точно: местный дурачок. Непонятно, на что вообще рассчитывающий. Посмешище.

Он едва успел выйти в коридор – воздух здесь после Леса казался пресным и пересушенным, а лампы светили слишком ярко, – когда встревоженный Вяз выскочил навстречу. За спиной его слышались торопливые шаги.