Екатерина Коробова – Душа змея (страница 29)

Никола улавливал в его голосе нотки разочарования. В нем самом ли, в Вязе, во всех сразу – он не понимал.

– До вчерашнего вечера – нет, – Никола с болью посмотрел на друга. С каждым витком этой истории они будто становились все дальше. Раньше у них не было секретов.

– Ясно, – Лавр отвернулся. – Иди. Отец ждет тебя.

Никола чувствовал, что у него дрожат коленки и очень громко колотится сердце в ушах. Не до конца осознавая, что делает, он добрел до Вяза и встал рядом.

– Пожалуйста, – прошептал Никола прежде, чем закрыть глаза. – Змей, пожалуйста.

Очнулся он через минуту – снова на полу, и по щекам лились большие круглые слезы. Из носа тонкой струйкой стекала кровь.

Стоит того, чтобы прожить

Лес распахнул свои объятия, принял и укрыл.

Наконец-то Никола остался один.

Он не хотел в этот миг даже общества Элоизы и Лавра – их молчаливое сочувствие или натужные попытки шутить вгоняли в неимоверную тоску.

Ой, кажется, устал от всего еще больше самого Николы и спрятался сейчас где-то между стройных стволов, чему оставалось только радоваться.

Никола опустился на пень и пнул ворох желтых листьев. Теперь он совсем осмелел, да и Лес уже не боялся его так, как прежде. Ноги сами принесли сюда после случившегося. Лес – часть Корабля, Корабль – часть змея, Никола – часть змея…

«Яйцо в утке, утка в зайце…» – вспомнил Никола строчку из детской сказки и невесело ухмыльнулся.

Не надо было так себя вести. Теперь очень стыдно. После какой – сотой, быть может? – неудавшейся попытки в нем будто что-то лопнуло или сломалось. Он даже Оя не побоялся – просто кричал как ненормальный, что хватит с него, что он не просил брать его на этот ненавистный Корабль, и в играх этих невозможных участвовать не хотел, и что ему невероятно страшно, и грустно, и стыдно каждый раз, и все равно ничего не получается. Он не назначал себя этим змеем, и плевать ему, пусть хоть выкидывают его с этого проклятого судна, все равно уже, на всех все равно, пусть болтаются себе в этом безвременье хоть до конца света, а от него отстанут…

Он прижал дрожащие пальцы к щекам. Каким же идиотом он, должно быть, выглядел. Все эти годы таковым им и казался, но сегодня просто превзошел самого себя.

Ну хоть в чем-то.

Только на миг он было поверил, что сможет стать пусть немного своим им всем, а не только семье Вяза, что он теперь тоже принадлежит к детям Великого Змея, что змей сам выбрал его… И даже тут обманулся.

Он все равно всегда будет чужим. А змей, будь он проклят, так и не научится летать нормально. И Корабль никогда не сдвинется вперед.

Ну как же никто не понимает, насколько Николе страшно и невыносимо все это? И чем страшнее, тем дальше этот чертов змей. А чем дальше – тем больше сжимается от ужаса все внутри.

Никола наклонился и поднял желтый лист. Незнакомый – на земных деревьях он таких не видел. Овальный, прорезанный тонкими кружевными отверстиями – будто одна из салфеток, которые мама когда-то вязала крючком и раскладывала по всему дому. Он бережно вертел тонкую ножку в пальцах, и лист медленно кружился. Никола завороженно наблюдал. Лист был правильной, законной частью этого мира – и даже не догадывался о своем счастье.

Никола судорожно, почти надрывно вздохнул. На Земле он бы давно уже замерз сидеть вот так неподвижно в прохладном осеннем лесу. Здесь же из горла рвался не простудный хрип, а убогий всхлип, и Никола изо всех сил пытался его подавить.

– И что, так и будешь сидеть, лить слезы по своей горькой судьбе? – раздалось над головой.

Никола вздрогнул и поднял взгляд. Напротив – снова неожиданно – стояла Сина.

– А, это ты, – вместо приветствия сказал он.

Если княжна-медведица пришла поиздеваться – да ради бога, он все эти насмешки уже и не замечает почти. Без них даже странно делается, будто что-то не так. Да пусть хоть убивает.

– А ты сама учтивость у нас. Подвинься, – и Сина без приглашения плюхнулась на пень рядом. Как-то совсем неизящно, даже неуклюже.

Пень был не такой большой, чтобы комфортно разместиться на нем вдвоем, и Никола, сдвинувшись на самый край, чуть не свалился. Но посчитал, что, если сейчас подскочит, может обидеть Сину. Решит еще, что он именно с ней сидеть не хочет.

– Когда я пришла поговорить с тобой про карту…

– Помню.

– Ну конечно, помнишь, времени-то всего ничего прошло, а ты не такой дурак, как кругом болтают.

– Ты сегодня тоже поражаешь хорошими манерами, – осмелился сказать Никола.

Сина ткнула его острым локтем в бок.

– Когда мне не позволили стать Лесом, я всех просто возненавидела. Корабль, людей, иномирцев, Отлет… Да даже сам Лес – за то, что ему никогда не бывать моим. Ветивера, конечно, само собой, – за то, что он никогда не заменит мне Лес. Он, к его чести, и не пытался. Никогда не пытается быть тем, кем не является, и это отлично, – она слабо улыбнулась. Никола слушал ее, боясь шелохнуться. – А потом я сделалась одержима тем, чтобы оказаться душой змея. Глупости, как тогда, конечно, все считали. Но я-то знала: раз Белое дерево перебралось с нами на Корабль, значит, однажды и зацветет. Ну и кто тут теперь глупый мечтатель с пустыми фантазиями, скажи мне на милость, а?

– Уж точно не ты, – согласился Никола, хотя он никогда так суровую медведицу не называл. И даже не считал таковой.

– И когда все случилось – ну, начало Игры, – и я увидела, что карта досталась не мне… Отец сам как-то все понял. По твоему виду, наверное. Пообещал, что поможет, даже обрисовал как. Я тогда осознала, что только этой верой и буду жить, что ничего мне не нужно, – даже с Ветивером уже попрощалась.

Никола не решился признаться, что он был свидетелем этой сцены. Сейчас Сина казалась безобидной хвастушкой, пришедшей поболтать, но он слишком хорошо помнил, какой еще она умеет быть.

– А потом мне приснился сон, что я и есть душа змея. Что существуют в моей жизни только крылья, небо, полет, вековая мудрость… Понимаешь, хоть мы пишем книги и складываем легенды, но ни один ушедший иномирец так и не поведал, каково это – стать кем-то другим. Раствориться в ином существе. Но настоящие души змеев действительно тосковали о том, чтобы вернуться на свое место, слиться со змеем… А я просто хотела убежать. Но змей не выбрал меня, мне выпала другая карта, понимаешь? Это была не моя дорога, я просто хотела свернуть со своего пути. И тот сон, он был не радостным, а тоскливым до невозможности. Я проснулась в слезах, представляешь?

Никола хотел сказать, что может представить эту картину с огромным трудом, но промолчал.

– Я лежала и воображала, что никогда больше не увижу своими – иномирскими, не змеиными – глазами мой Лес. Не обниму вот этими руками папу. Не скажу ни слова Ветиверу. Может, даже маму позабуду… Не узнаю того, что предназначено именно мне. Не сделаю, может, ни шагу по этой хваленой Онатаре…

Никола впервые слышал, чтобы кто-то из иномирцев говорил об Онатаре с таким пренебрежением. Сина сейчас была мыслями где-то очень далеко.

– Так нельзя, Никола. Наш путь – тот, который нам уготован, – стоит того, чтобы быть найденным и пройденным. Каким бы трудным он порой ни казался. Жизнь нужно жить, а не прятаться от нее.

Никола кивнул, не решаясь поднять взгляд на Сину.

– И итог этого прекрасного рассказа такой: кончай распускать нюни и делать вид, что не имеешь к змею никакого отношения. Подумай: может, это не он тебя отталкивает, а ты – его? Сам того не понимая. Но так ведь нельзя. Это твоя дорога. Что ж теперь поделать. Будто мы все от этого счастливы. Ну не послушал тебя змей разочек-другой, ну похохотали все – так мы сколько уж лет этим занимаемся.

– Очень воодушевляет, спасибо.

Сина вновь ткнула его локтем в бок. Никола ойкнул.

– Ну и неженка ты. Пойдем. Лес начинает злиться, что мы так долго тревожим его покой.

И правда: где-то над их головами в эту секунду громко ухнула несуществующая сова.

Полет

– Слушай, сейчас не обязательно, правда, – Лавр опустил руку Николе на плечо. – Клянусь, это первая и последняя сентиментальность от меня в твоей жизни, но на́ тебе еще одну клятву: для меня, Элоизы и родителей ты уже хорош таков, каков есть. Без всех этих полетов. Ну и небо с ним, с этим змеем, не хочет лететь, и не надо, ему же хуже, зачем крылья тогда растил…

Лавр говорил вроде шутливым тоном, но взгляд, которым он всматривался Николе в лицо, был очень серьезным. Похоже, здорово он всех перепугал своей истерикой.

Иномирцы перешептывались за их спинами.

– Когда они уже себе другое занятие найдут? – Лавр зло оглянулся. – И не надоедает же, честное слово!

– Да и пусть, – Никола улыбнулся. – Надо же чем-то еще пару столетий развлекаться. Будут обо мне легенды слагать. Легендарное посмешище.

– Иномирец бы сейчас сказал, что любая слава лучше забвения. А я из их числа, так что вот тебе слова неземной мудрости: любая слава лучше забвения.

– Ну тебя.

Никола на короткий миг тоже опустил руку на плечо Лавра. Улыбнулся Вязу с Льдинией. И зашел на постамент.

Голоса стихли. Никола просто заставил себя не замечать ничего. Он больше не станет бояться и прятаться. Он прикрыл глаза, сосредоточился на дыхании…

…Теперь змей отрастил не только крылья, но и длинную изящную шею. Он берег своих подопечных: для обитателей Корабля все осталось по-прежнему, в то время как само судно поразительно изменилось. Удивительно, что они все, находясь внутри, так и не заметили ничего! Хотя, должно быть, чувствовали – как чувствовали все происходящее со змеем. Впрочем, вся конструкция Корабля, которая проглядывала, осталась нетронутой.