Екатерина Кастрицкая – И только лошади летают вдохновенно (страница 8)
– А… где моя лошадь? – изумленно спросила я у сторожа.
– Ой, они вчера лошадей переставляли, наверное, и его перевели. Посмотрите в дальней конюшне!
И точно – Рыжуль обнаружился в той самой красной конюшне в том самом «лучшем» деннике. Нет, с конюхом нам определенно повезло!
А еще… еще у меня появилась первая «лошадиная» травма! Уже потом я хихикала, что, когда осенью попала в больницу, первый вопрос знакомых-лошадников был: что, конь? А я всем отвечала, что МОЙ конь на такое не способен. Хотя по-честному, Рыжий-то, в общем, и в этот раз был не при чем – сама виновата.
В леваде он решил покачаться, а место выбрал не самое подходящее – как раз возле ограды, и я попросила его ТАМ этого не делать (мало ли – травмируется еще). Но поскольку Рыжуль к тому времени, как я подошла к нему, уже успел лечь, для того, чтобы подняться, ему, естественно, пришлось выпрямить передние ноги. И его копыто в ходе этого процесса встретилось с моей правой ногой.
Сначала было не очень больно – мы даже побегали еще вместе. Конкретно болеть нога стала уже на подходе домой. Кажется, ноги – вообще мое слабое место…
А мы держимся!
Сырой и промозглый ноябрь 2006-го. Каждый год одно и то же. «Неблагоприятные условия для людей с респираторными заболеваниями», – бесстрастно сообщает метеослужба. У нас вообще неблагоприятный климат. Для людей с заболеваниями… А для лошадей?
В Минске еще терпимо, но, выезжая на Могилевское шоссе, падаешь в молоко и мгновенно теряешь ориентацию в пространстве. Машина двигается почти на ощупь. Думаешь только, как бы не проскочить поворот… И чувствуешь себя героем известного мультфильма.
«Здравствуй, лошадь!» – говорю вслух. А мысленно спрашиваю: как ты сегодня? Рыжий – ничего, держится. Но я все равно боюсь… Уже год прошел после последнего приступа, а я каждый раз еду навестить свою лошадь – и думаю: что меня ждет сегодня? Удушающий страх не отпускает. И каждый раз сердце бешено колотится, а дыхание замирает. Потому что – эмфизема, говорят, не лечится. Значит, приступы могут вернуться. Мой самый частый ночной кошмар – задыхающаяся от непрерывного кашля лошадь, отвернувшись от еды, тоскливо отходит в дальний угол денника, словно прячась от нас, словно стесняясь своей слабости.
Самый пугающий кошмар – потому что самый реальный. Еще год назад так было на самом деле. Еще год назад мне хотелось плакать от собственного бессилия, а в голову лезли нехорошие мысли. Ну какая же я дура, ну зачем мне понадобился насквозь больной конь?! Ведь с ним не было связано ничего в моей жизни – кроме этого самого чувства бессилия! Наверное, именно так зарождается любовь. Не за что-то – а вопреки всему остальному. Например, вопреки прогнозам врачей. Когда остаешься с чем-то один на один, хотя бы даже с болезнью. «Он же инвалид! Он не переживет эту зиму! Ну ЗАЧЕМ вы мучаете лошадь?!» – говорили они и уговаривали… не буду, не хочу вспоминать, на что уговаривали. А Рыжий – он молодец, он – держится! Наверное, он знает, как нужен мне…
Но я все равно боюсь. И каждый раз замираю перед входом в конюшню, прислушиваясь – не раздастся ли этот ненавистный лающий звук.
Но все не так плохо. И наша жизнь состоит из маленьких радостей. Новый денник – где просторнее и светлее, выше потолки, а значит – больше воздуха. Отремонтированная левада. Прививка от гриппа, после которой ему не стало хуже! Пока? Я не знаю… Зато теперь я знаю, что такое счастье. Тот, кто не пережил этого, никогда не поймет, как это здорово – когда лошадь просто может дышать!
Анималотерапия по-нашенски: как это было
В том же 2006 году я работала в SOS – Детских деревнях. Должность солидно назвалась «советник по качеству опеки, координатор молодежных и образовательных программ», а по сути, как выразилась одна из SOS – мам – «адвокат детей».
И однажды позвонила Марина, психолог SOS Детской деревни, и спросила:
– Катя, я слышала, вы анималотерапией занимались?
– Ну да, было дело, – не стала отпираться я.
– У меня просьба. Не могли бы вы помочь семье О. Л.? Вы же знаете, что у них ситуация непростая, а она слышала про этот метод и загорелась.
Я, честно говоря, загорелась не сильно. Хотя анималотерапией на тот момент занималась давно и много, но не на своей территории и не со своими зверями. Из моих «терапевтом» работал только Бим, а его к тому времени уже не было с нами. Рыжулина я в этой роли не очень-то представляла, да и вообще именно к иппотерапии как ответвлению метода относилась тогда достаточно скептически.
Но затем о том же попросила сама О. Л., и я честно сказала, что обещать ничего не могу, но попробовать можем, а там – как пойдет.
Так получилось, что наши импровизированные занятия (ну если их можно так назвать) не только стали неотъемлемой частью их и моей жизни, но и переросли в тесную дружбу, причем практически семьями.
Уже на следующий день после нашей первой встречи мне передали чудесный рисунок потрясающей рыжей лошади (идущей, похоже, испанским шагом) от маленького Олежки, а поездки на конюшню все многочисленное семейство ждало с огромным нетерпением всю неделю, в перерывах бесконечное число раз просматривая фотографии и переданное им видео.
И когда они, еще подъезжая к нам, начинали размахивать руками, с радостными приветственными воплями выскакивали из машины, сопровождаемые столь же громогласными приветственными воплями их щенка Люськи, дочери нашей Элли, бросались обнимать и гладить Рыжулина, а он снисходительно-доверчиво позволял им себя тискать и закармливать разными вкусностями, крайне осторожно себя вел и с предельной серьезностью пытался понять, чего же хотят от него эти странные маленькие человечки, как-то верилось, что все это совсем не зря.
О спортивной конюшне
На этой спортивной конюшне мы с Рыжулиным простояли 2 месяца. И за это время сформировался, так сказать, взгляд изнутри – на то, от чего меня и раньше даже от взгляда «снаружи» слегка отталкивало.
Это было не самое плохое время и не самая плохая конюшня. Единственным существенным минусом для Рыжулинского как для частной лошади был выгул. Вернее, его нехватка.
А еще были люди… Разные. Конюхи, которые могли ночью примчаться, чтобы помочь поднять завалившуюся лошадь. И спортсмены, которые хихикали над нашими «прогулками на поводке». Потому что для них лошадь существовала только под седлом. На тренировке. Как некий спортивный снаряд. Спортсмены, которые говорили, что, если выводить лошадь зимой на улицу, она обязательно простудится. Что рацион 6 кг сена и 6 кг овса – это то, что лучше для лошади. Ну и много еще подобного.
После лицезрения нескольких тренировок и посещения соревнований даже мои родственники и знакомые, которые раньше говорили, что я «дурью маюсь», вынужденно признали, что да, спокойно смотреть на это сложно. Особенно, когда они видели, как меняется Рыжуль. Попавший к нам именно из той самой спортивной среды.
***
Из всех спортсменов, детей из учебки, тренеров, в общем, всех, хоть мало-мальски причастных к лошадям, единственным человеком, который мог зайти к коню не только для того, чтобы его поседлать-поездить-расседлать, а, например, чтобы просто пообщаться или угостить сахаром, единственным человеком, который пытался пробовать что-то иное, была Люба. Только на ее тренировки можно было смотреть без содрогания. За что ей же и доставалось частенько. За «излишнюю мягкость и попустительство». И хотя форсирования и «ломки» было много и у нее – потому что система «совсем по-другому» не позволяет – но было все же и человеческое.
Люба была единственным человеком, пришедшим в конюшню после того, как лошадям сделали прививку от гриппа, когда нельзя было ездить верхом. И я, не выдержав, спросила, что она здесь делает. Не в тот день, а в глобальном смысле. Потому что разница в отношении к лошадям по сравнению с остальными – просто пропасть. А она призналась, что это – единственная возможность общаться с лошадьми, если живешь не в Минске, а в Зазерье. И что бросить их она не может…
***
Я ездила на ту конюшню каждый день. До или после работы (а иногда – вместо). Чтобы Рыжуль мог гулять. И частенько ехала домой с директором спортшколы. По дороге разговаривали. Естественно, о лошадях. Пару раз мне предлагали место в коневозе – чтобы Рыжуль мог поучаствовать в съемках (тогда как раз шла работа над фильмом «1612»), я вежливо отказывалась. А однажды, после того, как директор увидел, насколько аккуратно и бережно Рыжулин общается с детьми, он спросил, не хочу ли я дать его «под детей». В учебку.
– Мы закрепим за ним одного или двух детей – он же все равно у тебя не работает…
Только понимание, что это предложение было сделано из добрых побуждений, помешало мне отреагировать так, как хотелось.
– А что со школьными лошадьми? Неужели их не достаточно?
– У нас все старые или больные.
– Старые? – удивилась я. – Какие же это старые – 10 лет, а то и 8?
И услышала, что почти каждая из них хромает, или кашляет, или страдает еще каким-нибудь недугом. А вообще – моей лошади занятия спортом пошли бы только на пользу.
– Нет, спасибо, – попыталась я закрыть тему.
– Но почему? У нас многие так делают. А он спокойный, воспитанный, обученный, детей любит…
И я объяснила, в каком состоянии попала ко мне лошадь после того самого спорта, сколько сил пришлось приложить и какой путь проделать нам обоим, чтобы можно было видеть то, что директор видел в тот день. И что я никогда не позволю Рыжулину вновь пройти через это. Что он никогда-никогда больше не будет делать что-то из-под палки. Хватит, нахлебался этого счастья по самое «не могу».