Екатерина Каретникова – Подарок из прошлого (страница 2)
– Носи! Пожалел Митрич тебя, сироту. Даром отдал.
– Я не сирота! – возмутился Гришка. – Папа вернётся! Он обещал!
Мать горько усмехнулась.
– И не буду я эти валенки носить! – пробурчал Гришка. – Мне подачки не нужны. Папа мне сапоги купит. Хромовые.
– Ишь, гордый! – вздохнула мать. – Весь в отца. Подачки ему не нужны. А ходить босиком по снегу будешь?
Гришка почувствовал, что его будто волна подхватила.
– Пусть босиком! – прокричал он. – Или вообще не буду.
Вообще не выходить не получилось. Школу никто не отменял, и снег во дворе чистить кроме Гришки было некому. Но он решил твёрдо – будет те валенки надевать только при крайней необходимости. А весной вернёт их Митричу почти новыми. Чтобы тот не думал, чего не надо, и Гришку не жалел.
Про отца Гришка знал точно – вернётся. Не может не вернуться. За все свои одиннадцать лет Гришка ни разу не слышал, чтобы отец что-то пообещал и не выполнил. Если не был уверен – не обещал, говорил: «Посмотрим». А про то, что вернётся, сказал точно.
Зря мать сомневалась. Хотя, конечно, ей было тяжко. Когда почтальон принёс письмо, в котором чёрным по белому значилось, что отец пропал без вести, она будто онемела. И глаза у неё стали тусклыми, и в волосы серебряные нитки вплелись.
Им перестали платить по отцовскому аттестату, и с продуктами стало совсем туго. Мать ходила в соседнее село, меняла какие-то вещи на муку и картошку. Гришка удивлялся, что у неё ещё что-то осталось.
Они приехали в этот посёлок в первые дни войны. Собирались спешно, вещей взяли мало. Из игрушек Гришке разрешили забрать с собой только старого медведя. Медведь был с кривыми лапами и вытертой до лысин плюшевой шерстью. Зато самый любимый. Гришка спал с ним, когда был маленьким, и даже теперь разговаривал с медведем, когда мать долго не возвращалась и на душе скребли кошки. С теми кошками медведь справлялся легко. Стоило ему посмотреть глазами-бусинками, и Гришке становилось веселей.
В этот посёлок командировали отца, поэтому семья и переехала. Но уже через месяц его вызвали в Москву. Без семьи. Гришка толком не понял почему. Вроде бы в какую-то школу. Отец уехал, а они с матерью остались. В чужом посёлке. В чужом доме, притулившемся у восточной окраины. Этот дом к февралю заносило по самую крышу.
Гришка мечтал, что отец вызовет их в Москву. Но он не вызвал и в посёлок не вернулся. Написал, что уходит на фронт, что вернётся непременно, а пока пусть Гришка остаётся за хозяина, бережёт мать и не куролесит. Гришка честно не куролесил. Ну почти.
А от отца больше писем не было.
С тех пор прошло три года, но Гришка не верил, что отец погиб. И мать, Гришка точно знал, не верила. Она иногда по вечерам, когда думала, что Гришка спит, даже разговаривала с отцом. Первый раз услышав, Гришка испугался, а потом ничего, привык.
Гришка вздохнул, облизал пересохшие губы и прибавил шаг.
Снег под ногами стал желтоватым. Это значило только одно – дом совсем рядом. Почему-то последние метры дороги отливали желтизной, будто кто-то пролил краску, а та выцветала, впитывалась в снег, но так до конца и не выцвела.
Мать приподняла щеколду, толкнула калитку. Гришка привычно проскочил в палисадник, но вдруг в груди тревожно ёкнуло. Сначала он даже не понял почему. Только слегка задержался, дожидаясь мать.
Та заперла калитку и пошла к дому, удивлённо глянув на Гришку:
– Не спешишь? Или не замёрз?
Гришка дёрнул плечом. Тревожный холодок не пропал, даже стал ещё льдистее и острее.
У дома мать потянулась за ключом. И замерла.
– Гриша! – прошептала одними губами. – Беги к Фроловым!
И вот тогда Гришка понял. Входная дверь была не заперта. Он охнул и тише тени метнулся назад к калитке. Только бы успеть!
Вот почему ёкнуло сердце – снег в палисаднике белел неровно, словно метлой заметён.
Гришка выскочил на дорогу.
– А-а-а!
От крика тишина треснула, будто перетянутая парусина. Гришка изо всех сил вцепился в острую жердину в заборе. Рванул, руки обожгло, но жердина выскочила из снега, обломанная на конце. Гришка перехватил её половчее и помчался к матери. Он не думал, что нужно бежать прочь, что бандиты, засевшие в доме, убьют их с матерью обоих. Он летел с жердиной наперевес и с воплем, застрявшим в горле.
– Стой!
Мать сидела на снегу. А к ней от дома хромал высокий военный. Лейтенант – понял Гришка через секунду. Отец – понял он через две.
Глава третья
Лис. 2021 год
Первые минуты после падения Лис ничего не слышал. Как будто его голова попала в мешок с ватой, и в этой вате наглухо застревали все звуки, жившие снаружи. Но через какое-то время он различил голос. Мальчишеский, хриплый, срывающийся от ужаса.
– Макс, этот псих разбил гитару! И сам тоже! Ага, с лестницы. Нет, не шевелится. Что? Я виноват? Ты… Ты – гад! Ты обещал, что он просто побудет у нас. Что когда ты выиграешь свой поганый конкурс и получишь свои поганые деньги, мы отвезём его обратно. И всё! Всё! А он лежит! И не шевелится. И не дышит…
Голос умолк, но раздались резкие вздохи или всхлипы – Лис точно не понял.
Он ещё немного полежал и поднял голову. Тот, кто вёл обратный отсчёт, сидел на верхней ступеньке лестницы с мобильником в руке и плакал. От изумления Лис забыл, что разбился, и сел.
Мальчишка с мобильником всхлипнул в последний раз и уставился на Лиса. Так они смотрели друг на друга минут пять. Смотрели и молчали, будто в гляделки играли. Лис успел заметить, что мальчишка, хоть и был намного выше него и шире в плечах, но выражение лица у него было совсем ребячье. Как у десятилетнего.
Лису стало смешно. Чего реветь взрослому парню? Даже если Лис бы разбился по-настоящему… Они же сами хотели чего-то такого. Да, Лис не знал точно – чего именно. Но понятное дело, не на партию в настольный теннис его сюда привезли. И не на вечер воспоминаний с костром, чаем из котелка и песнями под гитару.
От слова «гитара», произнесённого пусть и мысленно, у Лиса тоскливо заныло в груди, а в пальцах пробежали мурашки, мелкие и ледяные. Нет у него больше гитары. И, скорее всего, не будет. Лис подозревал, что у него ничего теперь не будет. Интересно, тот, кто придумал отправить его сюда, мог хотя бы предположить, чем закончится эта поездка? Вряд ли.
А вот сам Лис как будто чувствовал. Чем ближе был день отъезда, тем сильнее ему не хотелось ехать. Его никто не понимал. Ни мать, ни друзья, ни Алёнка Званцева. Если можно уехать из пропахшего пылью и бензином летнего города на берег моря, глупо отказываться.
Лис пытался объяснить, почему он лучше бы остался дома. Не матери, конечно, и не Алёнке – себе. Но ничего путного у него не получилось. Умом ему хотелось увидеть море, побродить по прогретому южным солнцем песку, найти обточенный волнами камушек с дыркой посередине. И в конце концов, первый раз в жизни окунуться в солёную сине-зелёную воду. А потом чтобы волны тащили от берега, но не с опасной силой, а так – понарошку. И чтобы солёные брызги летели во все стороны, попадая в рот и в глаза, а он бы только щурился и улыбался этим брызгам, сверкающим на солнце последние секунды перед тем, как разбиться. Или превратиться в слезинки на его, Лисовых, щеках.
Он никогда бы не получил бесплатную путёвку, если бы за этот год не случилось столько всего, что с избытком хватило бы лет на десять.
Самое страшное произошло осенью. В сентябре, когда Лис перешёл в новый класс и едва успел запомнить, как зовут одноклассников.
Домой позвонили с отцовской работы. Трубку снял Лис. Какая-то женщина, шмыгая носом и заикаясь, сказала Лису, что его отец умер. Лис сначала не понял, потом решил, что это идиотская шутка. И только потом, когда через пятнадцать минут позвонил дядя Вольдемар, Лис поверил.
Это было очень страшно. Как будто Лис остался один на краю пропасти.
Потом… Потом были похороны. И поминки, на которых в маленьком кафе, снятом отцовскими начальниками, собралось много незнакомых людей. Они говорили, что отец Лиса был не таким, как все. Что люди, подобные ему, рождаются раз в десять лет. Или даже в сто. А ещё они говорили, что лучшие уходят первыми. И при этом смотрели друг на друг с растерянным торжеством. Лис отчётливо читал в этих взглядах, что на самом деле говорившие думают по-другому. Ведь они-то не ушли первыми. А разве они – не лучшие? Разве кто-то может сомневаться?
Сначала за столом разговаривали почти шёпотом. Потом – вполголоса. Но через пару часов гул голосов заглушал всё. Лица у поминавших раскраснелись. Лису показалось, что ещё чуть-чуть, и кто-нибудь затянет «Ой мороз-мороз!». А потом предложит продолжить в караоке-баре.
У Лиса разболелась голова, и в глаза будто насыпался песок. Откуда песок? Почему? Лис с трудом соображал и только молча смотрел на мать, застывшую на стуле рядом с фотографией отца. На фотографии отец смотрел, прищурившись, и как будто собирался рассмеяться. От этого его выражения лица Лису хотелось завыть. Или ударить кого-нибудь из деловито гудевших, жравших и пивших мужиков и тёток. Но он не завыл и не ударил. Он встал из-за стола и молча вышел на улицу.
На улице шёл дождь. Монотонный, серый, выбивающий круглые пузыри в лужах. У Лиса, конечно же, не было зонтика, и он сразу промок. От макушки до пяток. Он шёл домой пешком в насквозь мокрой одежде и вслух повторял любимое отцовское стихотворение. Про чаек над серыми волнами и кильватерный след, уходящий к горизонту. Идти пришлось долго – часа полтора. Но Лис не простудился. Первый раз в жизни так вымок под осенним дождём и не заболел. Слишком сильно его жгло изнутри.