Екатерина Гусева – Страж Вечной ночи (страница 1)
Екатерина Гусева
Страж Вечной ночи
Девочка из трущоб
Холодный порог.
Город: Ночной Хребет (Nocturne's Spine)
Район: Каменное Лоно (Stone's Hollow) – человеческий анклав на границе теней.
Холод был не просто погодой. Он был сущностью Каменного Лона. Он въедался в стены покосившихся домов, скрипел в старых балках, ледяными пальцами пробирался под тонкие одежды и заставлял людей съеживаться еще до выхода на улицу. Особенно в такую ночь. Ночь, когда небо, затянутое грязной ватой туч, казалось, придавило город свинцовым саваном. Моросил мелкий, колючий дождь, превращавший улочки в черные, скользкие зеркала, отражающие тусклые, дрожащие огоньки редких фонарей.
В одной из таких улочек, в тени громады стены, отделявшей Каменное Лоно от сияющих шпилей и мраморных дворцов Ночного Хребта, стояла фигура. Высокая, закутанная в черный плащ, стекавший с плеч как струящаяся тень. Кассиан. Он не двигался, слившись с углублением между двумя домами, лишь бледное лицо, обрамленное черными как смоль волосами, чуть выделялось из мрака. Глаза, цвета остывшей стали, были прикованы к скромной двери дома напротив. Дома с покосившимся ставнем и трещиной в единственном мутном окне.
В его руках, прижатый к груди, где под дорогим камзолом билось сердце, медленное и древнее, лежал сверток. Небольшой. Дышащий. Источающий слабый, чистый запах молока и чего-то неуловимо хрупкого – самой жизни. Кассиан смотрел на этот сверток, и что-то в его ледяном взгляде дрогнуло. Небольшая трещина в вечной мерзлоте. Этот ребенок был не просто найденышем. Он был последним звеном в цепочке, тянущейся из мира, скрытого за стеной. Последним шансом. И он, Кассиан, страж древних обетов и забытых тайн, должен был оставить ее здесь. На пороге человеческой лачуги.
Долг. Слово, выжженное в его сознании веками. Долг велел спрятать ее там, где враги не станут искать – среди презренных людей. Долг велел наблюдать, охранять издалека, не вмешиваясь, пока не придет час. Долг… Долг не учитывал этого сжимающего чувства под ребрами, похожего на клубок колючей проволоки, когда он представлял крошечное существо в руках тех, кто жил за этой дверью. Марта и Григорий. Он знал их досье. Знакомство по сводкам наблюдения: бедность, озлобленность, пустота брака без детей, которая давно переросла в взаимное безразличие, приправленное горечью.
Кассиан сжал перчатки. Кожа скрипнула. Он должен был действовать. Сейчас. Пока ночь глубока, пока Каменное Лоно втянуло головы в плечи и забилось в норы. Он сделал шаг из тени. Дождь немедленно зашипел на его плаще, не оставляя и следа. Шаги его были бесшумны, даже по скользкому булыжнику. Он пересек узкую улочку за мгновение.
Перед дверью он замер. Дерево было старое, потрескавшееся, краска облупилась. От него веяло сыростью и безнадегой. Кассиан посмотрел на сверток. Глазки были закрыты, крошечный ротик подергивался во сне. Личико сморщено. Беззащитное.
Прости, – пронеслось в его голове, неожиданно и резко. Он не привык просить прощения. У него был долг.
Он наклонился. Осторожно, с непривычной для его могучей силы нежностью, положил сверток на голые доски крыльца, прямо у щели под дверью, где чуть теплился жалкий отсвет очага изнутри. Он поправил одеяльце, защищающее младенца от сырости. Затем достал из складок плаща небольшой, плотный лист пергамента. На нем было написано всего три слова, выведенные его собственной рукой с безупречной каллиграфией, но дрогнувшие на последнем слоге: "Позаботьтесь о ней…" Он не подписался. Не мог.
Он вложил записку в складки одеяла, рядом с крошечной ручкой. Его палец, холодный и бледный, едва коснулся теплой детской кожи. Электрический разряд боли и чего-то еще, незнакомого и опасного, пронзил его. Он резко отдернул руку, как от огня. Эта кровь… она была ценнее короны в его мире. И теперь она была здесь, на этом грязном пороге.
В этот момент из-за двери донесся приглушенный звук – кашель, сварливый голос Марты, что-то упало со стуком. Кассиан отпрянул назад, в тень напротив. Он стал невидимой частью ночи, статуей изо льда и тьмы. Только глаза, стальные и невероятно острые, не отрывались от свертка.
Дверь скрипнула. Открылась нешироко, выпустив наружу волну теплого, спертого воздуха, пахнущего дешевой похлебкой и немытой шерстью. В проеме возникла фигура. Марта. Женщина лет сорока, но выглядевшая старше. Лицо одутловатое, с глубокими складками горечи у рта. Волосы, тускло-каштановые, небрежно стянутые в хвост. В ее глазах, когда они упали на сверток, не было ни удивления, ни радости. Было… подозрение. Как будто нашли брошенную вещь, которая может оказаться хлопотной.
– Гриша! – ее голос, хриплый от вечного недовольства, разрезал тишину, – Иди сюда! Глянь, что тут оставили!
За ее спиной заковылял Григорий. Мужик покрепче, с крупными, неуклюжими руками, вечно запачканными чем-то сажистым. Его взгляд, тусклый и усталый, скользнул по жене, потом по свертку. Он нахмурился.
– Чего это? – пробурчал он, протирая ладонью щетинистый подбородок.
– Ребенок, дубина! – Марта пнула сверток ногой в стоптанном валенке, не сильно, но достаточно, чтобы младенец вздрогнул и издал тонкий, жалобный звук – не плач еще, а предвестник плача, – Подкидыш. На пороге.
Григорий присел на корточки, кряхтя. Он развернул угол одеяла. Его грубые пальцы коснулись личика. Младенец сморщился, зашевелился.
– Баба… живая, – констатировал он без особых эмоций, – Девчонка.
– И кому она нужна? – в голосе Марты зазвенела привычная нота нытья, – Самим бы прокормиться… Еще одна пасть. Да на нее и пеленок не напасешься!
Она уже хотела захлопнуть дверь, отгородиться от этой незваной проблемы, но Григорий задержал ее руку. Он смотрел на крошечное лицо. На сморщенный носик. На темный пушок волос.
– Бездетные мы, Марта… – произнес он глухо. Голос его был лишен надежды, скорее в нем звучала констатация факта. Факта их ущербности, – Люди говорят… ребенок в дом – к удаче. Может… попробуем?
Марта фыркнула. Но взгляд ее скользнул по свертку с новым, расчетливым интересом. Бездетность была их клеймом, их вечной обузой в глазах соседей. Ребенок… пусть подкидыш… это статус. Это возможность перестать быть жалкими "бездетными". И.… лишние пайки от прихода могли светить. Работу на подхвате по дому со временем можно спихнуть.
– Удачи… – она язвительно протянула слово, но уже наклонилась, – Ладно, тащи. Замерзнет совсем, еще помрет тут. Нам потом отмываться.
Григорий, неуклюже, но бережнее, чем жена, поднял сверток. Младенец запищал громче, испуганно. Марта тут же шлепнула его по спинке через одеяло – резко, без нежности.
– Тихо! Сейчас накормим чем-нибудь… – она уже втягивала мужа с его ношей в дом.
Дверь захлопнулась. Резкий звук дерева о дерево прокатился по пустой улице, отдался эхом в костях Кассиана. Он стоял в тени. Он видел, как в окне мелькнула тень – Марта несла что-то к очагу. Видел, как Григорий, уже без свертка, подошел к окну, посмотрел на темную улицу с пустым, ничего не выражающим лицом, и задвинул покосившийся ставень. Щель света исчезла.
На крыльце осталось лишь мокрое пятно, да несколько крошечных льдинок, выпавших из складок одеяла. Они уже таяли под холодным дождем.
Кассиан не шевелился. Его лицо было каменной маской. Но внутри бушевал ураган. Ярость от того шлепка, от холодного расчета в глазах Марты, от тупой покорности Григория. Горечь от собственного бессилия. Долг требовал уйти. Наблюдать издалека. Не вмешиваться.
Он сжал кулаки так, что кожаные перчатки затрещали по швам. Комок ледяной ярости встал у него в горле. Он заставил себя сделать шаг назад, глубже в тень. Потом еще один. Он должен был уйти. Но прежде, чем раствориться в ночи, как будто его и не было, он бросил последний взгляд на захлопнутую дверь. Взгляд, полный обещания и предостережения.
Позаботьтесь о ней… – слова записки горели в его памяти. – Или вам не поздоровится.
Он не произнес это вслух. Но тяжесть этого невысказанного обета повисла в сыром воздухе Каменного Лона, холоднее самого дождя. Он развернулся и бесшумно ступил на скользкий булыжник, уходя прочь. В спину ему дул ледяной ветер, неся с собой запах бедности, отчаяния и крошечного, беззащитного тепла, оставленного на холодном пороге. Пустота за спиной казалась громче любого крика. Его миссия только начиналась.
Тень в переулках.
Прошло восемь лет.
Холод Каменного Лона не уходил. Он лишь менял оттенки. Летом – липкий, пахнущий гниющими отбросами в переулках и потом. Зимой – пронизывающий до костей, с ветром, выволакивающим последнее тепло из покосившихся лачуг. Но для Алисы (так ее назвали Марта и Григорий – просто, без выдумки, как называют рабочую скотину) холод был лишь одним из множества постоянных спутников. Как голод. Как страх.
Ее «комната» – это был угол за печкой в единственной комнате дома. Место, где хранились вязанки хвороста, стояли ведра с золой и пахло вечной сыростью и гарью. Там была сложена старая дерюга на полу и тонкое, продуваемое ветром одеяло, больше похожее на сеть. Здесь она спала, свернувшись калачиком, стараясь зарыться в тряпье поглубже, чтобы не слышать ночной храп Григория или ворчание Марты.
Алиса проснулась еще до рассвета. От холода. От привычки. Сквозь щели в стене пробивался сизый, предрассветный свет. Она лежала неподвижно, слушая. Стук сердца в ушах. Дыхание «родителей» за занавеской. Скрип мышей за стеной. Пока все спят – она в безопасности. Пока не видна – ее не трогают. Это было первое и главное правило выживания, усвоенное ею раньше, чем ходить.