Екатерина Годвер – Тот, кто в темноте (страница 4)
— Ты уверен? — спросил он последний раз перед тем, как произнести заклятье.
— Уверен был капитан Титаника. — Андрей выключил свет и встал рядом с другом.
Вместе, как двадцать лет назад, они произнесли ненормальные, ломающие язык слова.
Но ничего не произошло.
— Вот так номер… Как думаешь, почему не сработало? — Андрей посмотрел на Ивана. О такой возможности они даже и не думали. Хотя сколько лет Андрей убеждал себя, что это все аномалия, ерунда, галлюцинации…
— Не знаю, — растеряно сказал Иван. — Давай еще раз все проверим.
Он подошел к лестнице наверх, щелкнул выключателем раз, другой — но свет не зажегся.
А потом темнота засмеялась.
Лена вжалась в кресло, глядя на аритмично подергивающуюся занавеску над закрытой форточкой.
Четыре часа прошло с тех пор, как свекровь и «батюшка» взяли их с Данькой в заложники. За это время они успели пообедать пельменями, попить чаю и как-то свыкнуться с происходящим: только свет Петр Ефимович зажигать не велел — сидели в темноте. Это было неуютно, однако тоже терпимо…
Пока темнота не зашлась зловещим трескучим смехом, как в фильме ужасов.
Через несколько секунд смех стих, но произведенный им эффект — остался.
Трясущийся Петр Ефимович крепко сжимал пистолет, тетя Валя с валидолом под языком металась по квартире, бормоча молитвы и разбрызгивая воду.
Потом вдруг со звоном сорвалась со стены железная сувенирная тарелка.
Потом зашевелилась занавеска.
Свекровь больше не выглядела сумасшедшей, а Петр Ефимович с его пистолетом больше не казался опасным, зато раздражал своей очевидной беспомощностью и бесполезностью. Что-то пошло не по его сценарию — и толку с него теперь было, как с козла молока…
Лене едва удавалось совладать с собой, чтобы не броситься из квартиры прочь, рискуя получить от перетрусившего и психующего «батюшки» пулю. Только Данька испуг показывал, разве что, для виду, и заставить его тихо сидеть рядом было невозможно. Происходящее словно казалось ему занимательной игрой, чередой забавных совпадений, дополненных игрой воображения.
Наверняка так же казалось его отцу, подумала Лена, когда тот… вызвал к жизни
Свекровь опрыскивала и крестила занавеску.
Лена отхлебнула остывшего чая. Полшага отделяло ее от истерики — но она была намерена оставаться на месте.
Заварка из-за оставленного в чашке пакетика была слишком крепкой и горчила.
— Выкладывай, что знаешь! — Лена обратилась к трясущемуся «батюшке». — Или все еще беспокоишься за мой здоровый сон?
— Ваш муж… и его друг… они должны были завершить договор, вот и все. — Петр Ефимович посмотрел на нее круглыми от страха глазами. — Пока точка не поставлена, нельзя начать новый. Опасно было пытаться подтолкнуть их, поэтому мы просто следили… Но недавно нам объявили, что не будет другого шанса… Я тут должен был сделать фото, чтоб им показали, если вдруг раздумают. Но договор никого из вас здесь не касается…. Я не понимаю… Повелитель-заступник, сохрани-помилуй….
— Кто объявил? Кому «вам»? — продолжала спрашивать Лена. Но Петр Ефимович, бормоча молитвы, больше не обращал на нее внимания.
Лена заставила себя допить чай: где-то в прошлой жизни, где не было демонов и сектантов с пистолетами, она слышала, что в крепкой заварке много кофеина — а, значит, и ясности мысли… Тесная квартирка, беспорядок в которой раньше казался уютным, теперь полнилась жуткими тенями. Лена дала себе слово завтра убраться. Если доживет до завтра.
Некоторое время ничего не происходило, и заскучавший Данька стал требовательно дергать тетю Валю за рукав:
— Ба, а что будет, если этой твоей волшебной водички попить?
— Не балуй! — строго пригрозила свекровь. — А ну сядь.
Он послушался; но тут в прихожей завыло.
Данька вскочил и с криком — «Собака забежала! Пойду посмотрю!» — промчался мимо Петра Ефимовича, увернувшись от его рук, и скрылся в темноте коридора. В комнату проникал свет фонарей с улицы, но там было совсем темно.
Свекровь, охнув, осела на тахту. Петр Ефимович смачно выматерился, вскочил — «Эй, пацан!» — и замер в дверном проеме, не решаясь двинуться на звук.
— Даня! — Лена оттолкнула горе-«батюшку» и бросилась за сыном в коридор.
Она считала себя плохой матерью: вечно занятая, невнимательная, нехозяйственная, строгая и требовательная тетка — вместо улыбчивой толстушки, которая печет вкусные плюшки и вяжет теплые носки. Но она любила сына.
— Даня, ты где?! — в прихожую Лена вошла ощупью. Ответа не было: только леденящий душу вой несся откуда-то с антресолей. Но затем глаза чуть привыкли к темноте — и она разглядела мальчишку, прижимавшего указательный палец к губам, а свободной рукой обшаривавшего карманы куртки Петра Ефимовича.
— Ма, надо мобилку забрать, чтоб позвонить папе, — быстро зашептал он. — А тебя я тоже напугал, что ли? Ты разве не помнишь? Эти штуки мы вместе на Хэллоуин делали, с лесками и радиоуправлением… Круто вышло, да?
— Лучше, чем в кино! — соврала Лена, потому что была плохой матерью и просидела весь Хэллоуин в наушниках. — Забей на мобилку. Погнали отсюда, Спилберг!
Она осторожно — «не скрипни хоть раз в жизни!» — открыла входную дверь, затем так же осторожно притворила ее за собой, схватила сына в охапку и бросилась бежать вниз по лестнице.
К недоумевающим, но гостеприимным соседям — и к телефону.
Первым делом Лена набрала мужу; Андрей не отвечал. Она попробовал еще раз. Длинные гудки шли один за другим: девять, десять, одиннадцать…
Когда на другом конце наконец подняли трубку и незнакомый надтреснутый голос слабо сказал: «Я слушаю» — самообладание окончательно оставило ее и она суматошно затараторила: «Кто вы? Позовите Андрея! Он в беде, за ним выехали вооруженные люди… Пожалуйста, помогите!»
В подвале было градусов десять, но Андрей обливался холодным потом. По правую руку клубилась по углам и растекалась лужицами на полу темнота; в те мгновения, когда ее очертания становились четче, ему очень хотелось закрыть глаза. Он бы, возможно, так и сделал — но по левую руку стояли два подонка с «Сайгой». Одной на двоих, но большего и не требовалось. У Ивана если и хранилось дома оружие — то где-то в сейфе, а здесь он мог разве что кинуть в незваных гостей мелком.
Колоритного вида бородачи в кожаных куртках поверх ряс появились почти сразу после того, как Тот, кто в темноте заговорил; просто вошли в дверь и, держа хозяина под прицелом, спустились по лестнице.
— Зрители… Я люблю, когда много зрителей, — шелестела темнота и смеялась.
— Делайте уже, что собирались! — Старший из двоих заметно нервничал.
— Мы вам нужны. А нам нужны гарантии безопасности наших семей, — уже в третий раз повторил Иван, в котором проснулся бизнесмен-переговорщик. — Мне нет смысла лечить жену, раз через пять минут вы ее застрелите, как свидетеля. Если вы не дураки, то так и поступите. А вы не дураки; но и я не дурак.
— Да какие тебе гарантии?!
— Это я у вас спрашиваю, — вкрадчиво сказал Иван. — Предложите — и я подумаю.
— Да чтоб тебя!..
Переговоры третий раз зашли в тупик.
— Я мог бы подсказать, как правильно составить договор, — прошелестела темнота и облизнула Ивану носки ботинок. — Но это потребует платы.
Андрей смотрел в густую и черную, словно разлившаяся нефть, тьму и думал о красном заборе. Красивом кирпичном заборе, что не смог остановить ни подонков, которые вошли снаружи, ни тьму, которая появилась изнутри; не мог сдержать ни рвущихся изнутри дома криков, ни приходящих снаружи дурных вестей. Зачем он вообще был нужен? Во всем мире не было более нелепой вещи, чем этот забор!
Во всем мире не было более нелепого человека, чем Андрей Прохоров, зависший над пропастью между непостижимым злом и обыкновенной мразью с заряженным карабином, и вынужденный думать о заборах, чтобы не сойти с ума.
— Перед последним актом займите свои места, — со смешком сказал Тот, что в темноте. Свечи вокруг разгорелись ярче.
— Великий О-хон, Великий О-хон… — Молодой сектант благоговейно опустился на колени. Андрей при некотором везении смог бы его достать.
Но карабин был у старшего — и тот направил его на Ивана:
— Хватит болтовни, давай заканчивай! А то жена раньше помрет, чем ты тут отелишься…
— Но ты, выродок, будешь первым, — тихо сказали откуда-то сверху.
Андрей оглянулся.
На лестнице у двери в подвал стояло приведение. В белой ночной рубашке, свободно болтавшейся на теле — на обтянутых кожей костях — оно смотрело на них и на разлившуюся вокруг тьму.
— О-хон, слушай последние желание! Забери двоих за двоих, — сказало приведение, и рука-спичка указала на «гостей». — Двое отдадут, что взяли, но получат свободу. Это по правилам. А потом ты получишь меня.
— Галя… — прошептал Иван побелевшими губами.
Глядя на Галину, невозможно было понять — где она взяла силы, чтобы добраться до подвала, да просто чтобы встать с кровати. Но она преодолевала ступеньку за ступенькой, и глаза — единственное, что не изменилось в ней — горели недобрым ведьминским огнем. Андрей, словно завороженный, смотрел, как она спускается вниз.
— А ты хорошо знаешь правила, — сказал Тот, что в темноте.
— Всегда любила читать. Поторопись, О-хон!
Тот, что в темноте ничего не ответил: нефтяная лужа просто окружила бородача с карабином — и начала его пережевывать. Напарник завопил, но через секунду заткнулся: настала его очередь.