Екатерина Годвер – Литературный оверлок. Выпуск №2 /2021 (страница 5)

После выгона пара банщик подошел к приступочке, на которой были разложены банные принадлежности, достал из мешочка и раскидал апельсиновые корочки по углам, налил воды в большую бадью, побрызгал в нее какими-то маслами, выдавил несколько зубчиков чеснока, капнул из темного пузырька без этикетки, плюнул, дунул, перекрестил, взял ковш и несколько раз смачно поддал в жерло печки, из которой столбом стал валить пар, заполняя парилку. Прозвенел звонок, и мужики пошли.

Они входили в парную, как в портал, ведущий в параллельное измерение. Плотное чесночное облако проглатывало их. Когда подошла очередь Вани, он струхнул, но взял себя в руки и шагнул в неизведанное.

Парилка напоминала инфернальный мир, по которому скитались души умерших: голые, с полотенцами: у одних на бедрах, у других в руках. Над головами светились белым банные колпаки или темнели рога, и казалось, что это ангелы и черти. Фигуры, смутно видимые в тумане, гроздьями сидели или лежали на лавках, на полу, или плавно, стараясь не беспокоить горячий воздух, бродили.

Пар жег глаза. Ваня прикрыл их. По коже рук и спины потекло что-то едкое. Жар был нестерпимый, изнуряющий. Хотелось сесть. Лавки оказали заняты, и Ваня сел на пол. Там, по низу, стелилась небольшая полоса прохлады. Он склонился и припал к ней. Посидев так с минуту, понял, что надо выбираться, терпеть становилось невозможно. Ваня уже собрался с силами, чтобы ползти к выходу, но из плотного пара вынырнул кто-то и положил лапищу на его плечо. Ваня поднял голову. Это был банщик. «Сопротивляться или не рыпаться?» Ваня сидел и страдальчески смотрел, как из горячего тумана выныривали расплывчатые голые фигуры и снова исчезали в туман. По лицу Вани потекли слезы.

– Давайте поблагодарим мастера, – раздалось из пара.

Рукоплескания набрали мощь, переросли в овации. Ване казалось, что он сидит в горячем грозовом облаке, и где-то рядом, сотрясая пар, грохочет гром и стреляют молнии. Между тем рука, прижимавшая его к полу, отпустила. Но Ваня уже не мог уйти.

А банщик поклонился, отер пальцами губы и вдруг запел:

«Выйду ночью в поле с конем»

Другие голоса подхватили:

«Ночкой темной тихо пойдем»

Вступил хор:

«Мы пойдем с конем по полю вдвоем,

Мы пойдем с конем по полю вдвоем»

«Ночью в поле звезд благодать», – сотрясая пар, пел банщик.

«В поле никого не видать», – подпевали остальные.

«Только мы с конем по полю идем,

Только мы с конем по полю идем», – пел хор, раскладывая на вторые и третьи голоса, а плотный горячий пар придавая словам ощутимость и объем.

Ваня ощутил волну мурашек. Это было новое для него, метафизическое переживание. Дурнота прошла, ему стало хорошо и даже как-то привольно. Он встал, и, прикрыв глаза, стараясь тянуть окончания, тоже запел. Откуда-то Ваня знал слова этой песни. Он пел и слышал, как его голос вплетается в хор других голосов, в общую вибрацию, из которой ткется невесомое полотно иной реальности. Еще одна волна мурашек прошла по нему электрическим разрядом, и Ваня открыл глаза.

Была ночь. Поле. Свежий ветерок обдувал голое тело. На небе, усыпанном звездами, висел, тихо покачиваясь, ясный месяц. Рядом с Ваней оказался серый в в яблоках конь, с густой кудрявой гривой и сверкающими белками глаз. Он отфыркивался. Потом ткнулся мордой Ване в спину, и они пошли, разрезая телами мокрые полевые травы, вдыхая аромат цветов. Отовсюду лился мерцающий свет и гулкое, плотное пение, которому вторила каждая былинка, тихо звеня в воздухе свою собственную травяную песнь.

Ваня шел и всей душой понимал, что вот оно, сакральное русское поле, по нему ходили с конями и без коней, в нем любили баб, в нем же бабы рожали детей и шли дальше работать в поле. И у каждого русского человека должно быть именно такое бескрайнее поле в груди, ведь на нем будет воздвигнут храм, с колоколами и маковками, через который единственно и можно вознестись в прекрасную, златоглавую небесную Русь.

Ваня ухватил коня за гриву, вскочил на него и поскакал туда, где алела тонкая полоса восхода. Он скакал и скакал. Поле казалось бесконечным, а время изогнулось в дугу. И не было этому переживанию конца и края. Ваня вспомнил, что уже не одну тысячу жизней он именно так и скачет по бескрайнему русскому полю своему.

На словах «я влюблён в тебя Россия, влюблён» Ваня очнулся. Лицо его было мокрым от слез. Влага каплями текла по телу, будто и оно тоже плакало от счастья. Ваня еще некоторое время переживал духовный подъем, но уже медленно скатывался в обычную реальность. Вокруг он видел не поле, а голых людей, сидящих на лавках или лежащих вповалку. Пар неприятно лип к телу. Ваня вышел из парилки. Ему было достаточно. Он прыгнул в купель, поплыл, широко разгребая воду, будто обнимая ее и огромную свою родину, которую он теперь беззаветно любил.

Регистрация в Москве

– Не, я тебя прописку делать не буду, – он смотрел на меня с брезгливым сомнением, будто видел перед собой не двоюродную племянницу из Ташкента, а селедку не первой свежести на рыбном лотке. Тоже мне, родственничек, подумала я.

– Да не нужна мне прописка, мне регистрация нужна. Вам это вообще ничем не грозит.

– Регистрация, прописка, один хрен. Я тебе в этих делах не помощник, – мелкий узбек с водянистыми глазками и хитрой усмешкой не был похож ни на моего отца, ни на его брата, ни на братьев брата, ни на сестер его – короче, не наш какой-то. Его, наверное, мать от соседа родила. Ну и хрен с тобой. Пусть твои «детьма» вот так же в чужом городе маются, как я в Москве.

Он почуял мое проклятье, потому что у него дернулась щека, словно он ишак, на которого села муха.

– Есть тут недалеко человек, – сказал этот двоюродный, будь он трижды проклят, дядя. – Пошли.

И мы пошли. Я бежала за ним по асфальту, мимо домов, по переходу. Навстречу валил поток людей. Мне вдруг захотелось в нем затеряться. Но регистрация была очень нужна, а покупать ее стоило двести баксов.

Мы подошли к странному угловому зданию, которое крыльями расходилось в стороны. В нем было этажей шесть, центральный корпус возвышался над остальными и заканчивался украшениями то ли в готическом, то ли в античном стиле, а еще выше торчала часовенка. Здание выделялось среди прочих строений, казалось искривленным. У меня даже голова закружилась, а в глазах поплыло.

Мы поднялись на пятый этаж на лифте, позвонили в железную дверь. Загремел замок и нам открыл бабай в халате: высокий, пузатый, длинные распущенные волосы и борода, заплетённая в косичку. Мужчины тогда бороды не носили, это сейчас каждый второй похож на батюшку, спешащего к обедне на самокате, а тогда бородатый мужик напоминал джина, старика Хоттабыча. Мне захотелось вырвать волос из седой бороды и загадать желание: трах-тибидох-ахалай-махалай, хочу регистрацию в Москве, а лучше – постоянную прописку.

Мужика я про себя назвала Ахалай-Махалаем, и оказалась близка к истине.

– Проходите. Разрешите представиться, – он назвал какое-то имя, которое я сразу забыла, а потом профессию: адвокат – колдун. Интересная, подумала я, профессия.

Дядя мой двоюродный быстро испарился, как деньги из моего кошелька в день арендной платы. Ахалай-Махалай стал показывать мне квартиру, как бы рекламируя место, в которым зарегистрирует меня.

Она была большая, я не видела таких огромных квартир – семь комнат, широкий холл с полами под белый мрамор, рояль, пальмы, шикарный кожаный диван с креслами.

– А это твоя комната, – показал он небольшую спальню в зелено-малахитовых тонах.

Я удивилась.

– Да мне, в общем-то, без разницы, – говорю. – Главное, чтобы была бумажка.

– У меня животных много. Если ты им понравишься – значит энергетика у тебя хорошая, и я тебя зарегистрирую. Если нет, пеняй на себя, – я думала он захохочет как добрый Э-эх из армянского мультфильма, но он вместо этого начал водить над моей головой руками, будто отгонял мух. Ну, думаю, странно, конечно, зачем ему моя энергетика. Но кто их знает, этих москвичей, может тут регистрацию дают только энергетически благонадежным людям.

Из дальней комнаты появились животные: пес, кот, две ящерицы и попугай.

– Попробуй, погладь пса, – хитро щурясь, предложил Ахалай-Махалай. – Его зовут Баскервиль.

Огромный бульдог печально смотрел на меня красными глазами, из пасти капала на мрамор слюна.

– Баскервиль, – позвала я, чувствуя, как от страха вязнет на зубах его имя. В голосе моем прорезалась чистосердечная нежность. – Бакси, Баксик.

Он подошел, понюхал и лизнул. Руку, а потом коленку.

– Молодец, – говорит Ахалай-Махалай, – теперь кота.

С котом я была посмелее, погладила, а он об меня потерся. Ящерицы при моем приближении раззявили рты, будто я – еда. Попугай же отнесся ко мне равнодушно.

Ахалай-Махалай восхитился:

– Вот это да, Барон еще ни об кого не терся. Понравился ты ему. Хорошая у тебя энергетика. Но быстро ли ты печатаешь на компьютере? Пошли, проверим.

Я, несколько озадаченная, пошла. Думаю, может, он хочет чтобы я сама себе регистрацию напечатала.

Он провел он меня в кабинет, усадил за компьютер.

– Осваивайся пока. Ворд открывай. Скоро приду.

Вернулся со стаканом воды.

– Готова? Печатай, – и начал диктовать текст:

Посмотри на меня тёплым взглядом.

О, любимая, в душу войди!

Сядь поближе со мною рядом,

Нежным словом меня излечи.