Екатерина Глаголева – Пока смерть не разлучит... (страница 8)

Она чуть не сшибла его с ног, не заметив в потемках.

— Что случилось?

— Они не верят нам! Они хотят нас убить!

От страха у Жанны стучали зубы. Тут подоспели остальные женщины, напутанные не меньше неё; даже Майяр растерял свою самоуверенность.

Мунье провел их в ворота, оставил в какой-то комнате и велел обождать. Сердце отстукивало секунды; Жанна прислушивалась к шуму на улице и вздрагивала от каждого шороха. Наконец, вернулся их благодетель. Они снова шли по тем же коридорам и переходам, а когда перед ними раскрылись заветные двери, все женщины упали на колени. "Смилуйтесь!" Из глаз Жанны градом катились слёзы, она всхлипывала и никак не могла перестать. "Ну-ну", — мягкая белая рука погладила её по мокрой щеке. Жанна истово припала к ней губами. Король позволил и остальным поцеловать себе руку, дал Майяру другую бумагу и отпустил их. Лакей с канделябром повел их другими коридорами во двор, где уже стояла карета, запряженная двумя лошадьми. Как раз на шестерых.

Темно, хоть глаз выколи; женщины молчат, покачиваясь на мягких сиденьях, а Жанна кусает край передника, чтобы не расхохотаться. Только что она плакала, а теперь её душит смех. Она была в Версале, ела со стола вельмож, целовала руку короля и едет в карете! Ну-ка, что ты на это скажешь, Мадлен Гаргуй?

Ночь настигла их на подходе к Севрскому мосту. Лафайет велел зажечь факелы. Оглядываясь назад, он видел длинную человеческую змею, извивающуюся вдоль дороги и усыпанную огоньками. Он вёл с собой десять тысяч гвардейцев, ослабив охрану Парижа. Но Коммуна решила, что в Версале они сейчас нужнее.

Никто не знает, чего хочет народ… Да народ сам этого не знает! Когда Жильбер прибыл сегодня в Ратушу около трех часов пополудни, вся Гревская площадь опять была полна бездельников, и ему целый час пришлось унимать крикунов. Одни спускали фонарь, чтобы его повесить, другие целились в него из ружья, третьи, напротив, предлагали ему стать регентом… Беда в том, что и в Собрании нет единодушия! Эти вечные споры до хрипоты, заканчивающиеся ничем, потому что каждый уверен в своей правоте и не слушает другого. А клубы, а салоны! Тетушка Адриенны, графиня де Тессе, удивляет своим республиканством даже Джефферсона и Гавернира Морриса. Отдавая должное её уму, они всё же полагают, что идеи, которые проповедуют в её гостиной, не сообразны ни с обстоятельствами, ни со склонностями французов. Либералы из Сен-Жерменского предместья упражняются в остроумии, словно то, что творится за окном, — представление очередной пьесы Бомарше. А в жизни восторженной наивности и бездумному идеализму противостоят циничный расчет, лукавство и злонамеренная ложь. И если не очнуться, не снять розовые очки, второе поглотит первое. Уже сейчас множество прохиндеев получают по двадцать су в день как "победители Бастилии", хотя их там и рядом не было; кто громче кричит: "Предатели! Воры! На фонарь!", того и слушают, хотя по ним самим веревка плачет. Какая же это справедливость? Где тут свобода и равноправие?

Конечно, и в Америке без этого не обошлось, уж Лафайету ли не знать. Гавернир Моррис, неутомимый оратор из Конгресса, служит живым примером того, что единодушия в обществе не бывает, да и убеждения можно менять. Он сам рассказывал, что после "бостонского чаепития" был против Революции, опасаясь бесчинств разнузданной толпы, но Лексингтон и Конкорд[3] сделали его патриотом. Один его сводный брат подписал Декларацию независимости, другой служил генералом в британской армии; две его сестры вышли замуж за лоялистов, а родная мать выгнала его из дома, предоставив усадьбу в распоряжение англичан. Он многое сделал для победы демократии, но до сих пор считает, что без аристократии цивилизованного общества быть не может, простой народ не способен к самоуправлению. Тринадцать лет как провозглашена Независимость, шесть лет как одержана победа в войне, а президент Вашингтон пишет, что согласия в обществе по-прежнему нет, всяк тянет в свою сторону… Ах, как угнетают такие мысли.

Жильбер знает, что нужно народу, — порядок. Вот уж верный способ отличить добрых граждан от нечистых на руку, которым необходима неразбериха, чтобы ловить рыбку в мутной воде и прятать туда же концы. А для порядка нужна точка опоры, краеугольный камень, нечто незыблемое, надежное. Да, Франция еще не созрела для республики. Парламентская монархия, которую американцы называли "деспотией", — вот цель, к которой надо идти, чтобы не скатиться обратно — к абсолютизму и произволу. Но для монархии нужен король — помазанник Божий. Только он способен восстановить спокойствие и вернуть жизнь в нормальное русло. Для этого рядом с ним должны встать люди, на которых он сможет опереться, ведь — что греха таить? — Людовика XVI нельзя назвать ни решительным, ни твердым. В своей семье ему опоры не найти. Герцог Орлеанский желал бы стать регентом и даже открыто признался в этом Мирабо; Прованс и вовсе видит себя в мечтах Людовиком XVII! Дворцовые перевороты Революции не нужны, иначе вместо царства свободы наступит анархия. Людовик XVI должен приехать в Париж, а уж Лафайет позаботится о том, чтобы он остался королем.

— Сир, я прошу вас. Положение серьезное. На плацу беспорядки; парижане напали на гвардейцев, господин де Савоньер, защищаясь, ранил несколько человек, и тогда в него выстрелил этот, из новой стражи. Не стоит искушать судьбу; я умоляю вас уехать в Рамбуйе вместе с её величеством, дофином и Мадам Руаяль.

— Да, я согласна с господином де Сен-При, — тотчас сказала Мария-Антуанетта.

Людовик устало сидел в кресле, постукивая кончиками пальцев друг о друга. Ехать куда-то сейчас, на ночь глядя… Однако оставаться… Что будет завтра? Эти люди получили то, за чем пришли, разве нет? Или они пришли ради другого?

— Неужели опасность так велика? — Король обвел взглядом присутствующих.

— Лучше всего было бы отступить в Мец, под защиту маршала де Бройля, — подал голос Аксель фон Ферзен.

— Я согласен с графом, — кивнул Фронсак.

Король прикрыл веки. Часы на каминной полке пробили четверть седьмого вечера.

Уехать. Бежать. Непонятно от чего, непонятно от кого. Та девочка, которая только что рыдала у его ног, умоляя о защите, — кто теперь её защитит? Но если есть угроза для его собственной дочери и сына… Выиграть время, разобраться. Понять, кто на чьей стороне. Нельзя действовать сгоряча, очертя голову бросаться в драку. Отступить, выждать, пока всё утихнет. Потом вернуться. Но если это окажется невозможно? "Нельзя дважды вступить в одну реку", — сказал мудрец. Они целовали ему руки, потому что видели в нём силу. Но если он сбежит…

— Король-беглец, король-беглец…

Мария-Антуанетта закусила губу, чтобы не дать вырваться своему раздражению. Они теряют драгоценное время! Она посмотрела на Ферзена, затем на Сен-При, и тот её прекрасно понял.

— Прикажете заложить кареты, ваше величество?

— Что? А, да, хорошо. Ступайте.

Лафайет шел по галереям дворца, звеня шпорами. Свет канделябра выхватывал из темноты бледные, помятые лица; его сторонились. Несмотря на поздний час, в зале Ой-де-Бёф было многолюдно.

— Вот идет наш Кромвель, — с вызовом произнес чей-то голос.

Жильбер обернулся. Кто это? Лицо смутно знакомое. А, это маркиз де Фавра. В юности они служили вместе в мушкетерской роте.

— Кромвель не пришел бы сюда один, — гордо ответил Лафайет и пошел дальше.

Король выглядел не лучшим образом, хотя и бодрился. Они говорили наедине. Когда Лафайет завел речь о снабжении столицы, Людовик сказал, что уже отдал необходимые распоряжения, на просьбу доверить свою защиту Национальной гвардии вяло махнул рукой, а на предложение переехать в Париж ответил со своей обычной полуулыбкой, что это вряд ли возможно, так как чернь окружила каретный сарай и, говорят, перерезала постромки. Генерал заверил его, что ночь пройдет спокойно: он примет к тому все меры, слово чести. Король кивнул и отвернулся.

Было уже десять вечера, когда Мунье, терпеливо дожидавшийся в приёмной, вновь попросил его принять. Ему претит досаждать его величеству, и всё же он нижайше просит ознакомиться с текстом Декларации прав человека и гражданина, принятой Учредительным собранием, и утвердить, если ему будет угодно. Король взял перо и подписал — не всё ли теперь равно.

После церемонии отхода ко сну он сел за рабочий столик, достал охотничий дневник и сделал очередную запись: "5 октября 1789 года. Ничего".

6

— Спасайте королеву!

Крик отозвался многократным человеческим эхом. Сонная тишина внезапно сменилась хлопаньем дверей, стуком каблуков, звоном разбитого стекла, испуганными вскриками, шлепаньем босых ног по полу, прерывистым шепотом. Растрепанные, полуодетые фрейлины окружили Марию-Антуанетту, едва успевшую набросить неглиже и всунуть босые ноги в турецкие туфли; бежали стайкой через комнаты; дрожащими руками открыли потайную дверь; ощупью, спотыкаясь, поднялись гуськом по темной лестнице.

Еще не рассвело; слуги метались с подсвечниками, люстр нигде не зажигали. Людовик в халате бросился навстречу жене:

— Вы живы, су…

— Где дети? — Мария-Антуанетта вырвала у него свою руку и беспокойно озиралась. — Где дети?

— Мама!

Маленький Шарль бежал к ней в ночной сорочке. Королева обняла его, покрывая поцелуями. Гувернантка привела бледную Марию-Терезу, крепко державшую за руку Эрне-стину.