Екатерина Глаголева – Пока смерть не разлучит... (страница 32)

В Пюи семью Лафайета стерегли национальные гвардейцы, которые сами просились в караул, чтобы к жене, дочери и тетке любимого командира не приставили иную охрану. Французский народ не верит в виновность ее мужа! Адриенна написала еще одно письмо Бриссо:

"Я не могу поверить, что Вы не в силах добиться от Комитета отмены его постановления. Брать в заложники женщин — это варварство, тем более что мой муж полностью лишен возможности служить какому-либо делу. Пусть внешние враги утоляют свою ненависть к искреннему другу свободы. Не присоединяйтесь к ним, преследуя то, что ему дорого, и тогда они хотя бы увидят, что в нашем отечестве есть мужественные представители народа, которым ненавистны бесцельные преступления".

Возвращение в Шаваньяк получилось почти триумфальным: спровадив комиссаров, Адриенна удержала на ужин встречавших ее членов муниципалитета и пила с ними за здоровье Лафайета.

Ночью кто-то постучал в ставень на первом этаже. Боше, который теперь был и дворецким, и камердинером — да просто "мужчиной в доме", — на всякий случай взял в кухне тесак, прежде чем открыть, но это оказался Фрестель, гувернер Жоржа. Жена Боше потихоньку разбудила хозяйку.

Адриенна сначала испугалась: что-то случилось с сыном? Фрестель быстро ее успокоил, изложив свой план: если жена Лафайета не может покинуть Шаваньяк, его сын никаким словом не связан, он может уехать из Франции и как-нибудь помочь отцу. Да-да-да, вы совершенно правы! О, если бы у вас получилось это осуществить!

Итак, план такой: Фрестель раздобудет купеческий патент и паспорт, чтобы отправиться на ярмарку в Бордо. Они поедут туда вдвоем с Жоржем, попытаются сесть там на корабль и пробраться в Англию, к послу США господину Пинкни, чтобы вместе с ним решить, что можно сделать. Адриенна сразу принялась за письмо к президенту Вашингтону, в честь которого Лафайет назвал их сына: она просит, умоляет заступиться за мужа и вытребовать его в Америку, ведь он же почетный гражданин этой страны! "Если его семья сможет его сопровождать, легко себе представить, как он будет счастлив; но если это создаст препятствие или отсрочку, заклинаем Вас не думать о нас, мы будем менее несчастны, зная, что он находится рядом с Вами". На рассвете Фрестель ушел, забрав с собой письмо. С болью в сердце, Адриенна запретила ему привозить к ней Жоржа на прощанье: она чувствовала, что не совладает с собой. Джорджу Вашингтону Лафайету, отправляющемуся спасать отца, лучше не видеть слез своей матери. Тетушке Шаваньяк она тоже ничего не сказала об отъезде внука, а то старушка еще заболеет от горя.

В газетах сообщили, что Лафайета перевели не в Шпандау, а в Везель, и больше ничего. О Боже, есть ли худшая пытка, чем неизвестность?.. Не зная, к кому еще обратиться, Адриенна написала герцогу Брауншвейгскому, заклиная его сообщить ей новости о муже. Боше согласился отвезти это письмо в Париж и передать военному министру Сервану. Когда он добрался до столицы, Сервана уже сняли и заменили Пашем, который и на порог не пустил посланца "дамы с подозрительной фамилией", зато рядом случился министр иностранных дел Лебрен — он взял письмо. А еще — вот удача! — Боше столкнулся на улице с Гаверниром Моррисом и рассказал ему обо всех несчастьях хозяйки. Американский посол обещал похлопотать и посоветовал написать прусскому королю, даже дал Боше образец такого письма. А еще он положит десять тысяч флоринов в амстердамский банк на имя Лафайета, которыми сможет воспользоваться и его жена, когда ее наконец выпустят на свободу.

В самом деле, в середине декабря Ролан улучил момент и добился постановления об отмене ордера на арест гражданки Лафайет. Свобода была иллюзорной, поскольку аристократы не могли покинуть без разрешения даже свой департамент, а уж о том, чтобы получить паспорт для выезда за границу, не могло быть и речи. Ничего, главное — Адриенна больше не связана честным словом. Она может нарушить границу, не нарушив его.

Вот только прежде нужно уплатить долги — хоть небольшие, но всё же долги, — иначе ее отъезд сочтут за бегство от кредиторов. Гражданка Лафайет вновь отправилась в Пюи, чтобы воспользоваться возможностью, данной ей по закону, — уплатить долги за счет конфискованного имущества. И тут ей объявили, что, поскольку ее муж — эмигрант, никаких прав она не имеет. Лафайет — эмигрант?! Известна ли вам разница между лагерем в Кобленце и тюрьмой в Везеле?

Пытаясь помочь дочери, госпожа д’Айен преодолела свое отвращение к новым властям и отправилась к министру юстиции Гара. Ее продержали в приемной несколько часов и отослали обратно ни с чем. Об этом Адриенне с грустью сообщил Боше, который теперь сделался почтальоном — использовать обычную почту было опасно. Все новости из Парижа были печальными: тот арестован, этот в тюрьме, да еще и начался суд над королем…

Колесо Фортуны точно заклинило. Получив письмо Фрестеля из Бордо, Адриенна вздохнула с облегчением, но через несколько недель Жорж с гувернером вернулись в Шаваньяк: на пути в Англию возникло слишком много препятствий, они какое-то время жили у родственников в Нормандии, но потом уехали, чтобы не подвергать их опасности. Сестры чуть не задушили Жоржа в объятиях, тетушка расцвела, увидев его, мать же испытала одновременно радость и боль. Ее дорогой мальчик жив и рядом с ней, но найдет ли она в себе силы для нового расставания? Ведь план всё еще в силе, они вновь попытаются отправить Жоржа на помощь к отцу, как только станет известно, где он и что с ним. По совету Морриса, Адриенна написала к принцессе Оранской — сестре прусского короля и жене штатгальтера Нидерландов, хотя рассчитывать на ее заступничество было утопией: в 1787 году Лафайет поддержал голландских республиканцев, вынужденных бежать во Францию, когда Виллем V был восстановлен на троне при помощи войск своего шурина. Написала Джироламо Луккезини (его назначили прусским послом во Францию в ожидании того момента, когда союзные войска вернут трон Людовику XVI). Написала даже знаменитому немецкому поэту Фридриху Клопштоку — он по-доброму высказался о Лафайете в одной из газетных статей… Ответ пришел только от принцессы Оранской — вежливое письмо без обещаний.

24

По некогда круглым, а теперь обвисшим щекам Мальзерба катились слезы. Уткнувшись крысиной мордочкой в бумаги, Гара принялся зачитывать приговор. Прокурор Эбер впился глазами в лицо Людовика, чтобы не пропустить момент, когда рыло свиньи из Тампля, королевского рогоносца Луи Калета[18] исказится от смертного ужаса, но король слушал бесстрастно, даже не моргал чаще обычного. В его позе было столько достоинства, благородства, величия, что Эбер сам чуть не заплакал от бешенства и быстро вышел в двери. Гара закончил читать. Людовик спросил, исполнит ли Конвент его последнее желание. Ему ответили утвердительно, и он принялся писать:

"Прошу трехдневной отсрочки, чтобы я мог предстать перед Господом подготовленным. Прошу для этого свободно видеться с человеком, имя которого я назову комиссарам Коммуны, и чтобы этого человека оградили от страхов и тревог из-за его милосердного деяния в отношении меня. Прошу снять постоянный надзор, установленный Генеральным советом несколько дней назад.

Прошу позволения видеть в это время мою семью, когда пожелаю и без свидетелей. Мне бы хотелось, чтобы Национальный конвент немедленно озаботился судьбой моей семьи и позволил ей свободно уехать в назначенное ей место.

Рекомендую благотворительности Нации всех людей, которые служили мне; многие из них вложили в свою должность всё свое состояние и, более не получая жалованья, окажутся в крайней нужде. Среди пенсионеров много стариков, женщин и детей, которым больше не на что жить".

Ответ Конвента он получил через час. Все его просьбы будут исполнены, кроме первой: его казнят завтра утром.

Хозяин откупорил еще одну бутылку, молча поставил на стол. Лепелетье сам наполнил свой стакан. Ему хотелось напиться.

Зачем он это сделал? Зачем?..

Он ведь всегда был противником смертной казни. В проекте Уголовного кодекса, который он представил в мае девяносто первого года, смертную казнь предлагалось заменить тюремным заключением, но Учредительное собрание с ним не согласилось. Зато на казнь распространили принцип равенства: всем будут отрубать головы. Единственное, чего Мишелю удалось добиться, — запретить карать за "мнимые преступления": богохульство, святотатство, содомию, кровосмесительство, скотоложство и попытку самоубийства.

Это всё Кондорсе. Когда давний соперник проголосовал против казни короля, предложив заменить ее каторгой, Лепелетье проголосовал "за".

Гениальный математик Кондорсе, защитник евреев, негров и женщин, требовавший для них равного доступа к образованию и права голоса, взялся реформировать систему просвещения. "Ни Конституция, ни даже Декларация прав человека не суть заповеди, сошедшие с небес, — говорил он. — Без независимости суждений любовь к свободе — всего лишь страсть, а не добродетель". Развивать ум детей, бороться с невежеством и догматизмом — это и есть воспитание граждан. Лепелетье был не согласен: задача школы — не вырастить новую элиту из "философов", а стереть все различия, унаследованные от семьи. Как в Спарте! Дети знатных и незнатных, богатых и бедных с пяти до двенадцати лет живут в воспитательных домах, где им внушают идеалы равенства и общие ценности. Но свой доклад Кондорсе начал читать двадцатого апреля девяносто второго года — в тот самый день, когда объявили войну Австрии. Просвещение сразу отошло на второй план; систему Кондорсе утвердили, не дослушав, а Лепелетье даже не дали слова.