Екатерина Глаголева – Пока смерть не разлучит... (страница 21)
Кто же всё это сделает? Кто? Добрый волшебник?
В Польше недавно произошла революция, и возглавил ее король. Третьего мая там приняли Конституцию; король присягнул ей первым, граждане несли его из собора на руках — ему незачем бежать из своей столицы! Как жаль, что этот урок был преподан так поздно! Хотя, может быть, это Станислав Понятовский извлек уроки из событий во Франции, чтобы не повторить ошибок своего "кузена"…
"Я не хочу, чтобы ради меня пролилась кровь". Сколько раз Людовик XVI произносил эту фразу, когда нужно было действовать быстро и твердо! Ну вот теперь кровь прольется, этого не избежать. Занесенная рука, которую король мог бы отвести решительным ударом, обрушится на тех, кто стоял за его спиной. Если врач помешает хирургу вскрыть ланцетом нарыв, чтобы не проливать крови больного, тому станет только хуже: воспаление перейдет в гангрену, и для спасения его жизни потребуется ампутация, которая навсегда превратит его в калеку. Его величество готов позабыть личные обиды! Он не монах, он монарх. Безропотно снесенные "личные" обиды всегда подрывали устои власти, именно так на месте порядка рождался хаос. За семнадцать лет Людовик так и не научился быть королем.
Его надо вернуть. Пусть лучше отречется, пока не поздно.
По пути в Манеж Лафайет лихорадочно размышлял. "Декларацию" публиковать ни в коем случае нельзя, это очевидно. Нужно предупредить слухи о бегстве, способные вызвать новые беспорядки, запустив свою версию: короля похитили. И немедленно отправить людей на поиски, пока след не остыл. Скорее всего, он поехал на восток.
— Прошу вас, господа, это совсем рядом. Мне нужно проверить ваши документы, в моем доме вам будет удобно.
Голос звучал довольно искренне. В любом случае сидеть в карете смысла нет, раз проехать нельзя. Уже поздно, темно, все устали. В конце концов, документы у них в порядке, это простая формальность, лучше не делать из мухи слона.
Июньская ночь обняла их ласковой прохладой, но после каретной духоты по коже пробежала дрожь. За горбатым мостиком через узкую речушку зияла черная арка под колокольней, вход был перегорожен баррикадой; кто-то невидимый бил в набат; по обе стороны от моста стояли пушки, выглядевшие особенно угрожающе в свете факелов.
Человек в треуголке повел пассажиров за собой; драгуны остались охранять берлину и кабриолет с двумя перепуганными камеристками. Колокол всё не унимался. Поперек улицы торчала вывеска в виде позолоченной руки, держащей кружку пива; в двери и окна выглядывали любопытные физиономии.
— Осторожно, здесь ступеньки.
Большая комната с тонущими в темноте углами; один-единственный подсвечник на покрытом синей скатертью столе; возле камина — женщина в домашнем платье, наспех наброшенном на плечи платке и чепце, кое-как нахлобученном на голову; она держала в руке свечу.
— Будь добра, принеси еще огня, — сказал ей муж, предлагая гостям стулья.
Он снял шляпу, обнажив лысый череп, сел к столу и принялся внимательно изучать паспорта. На лестнице послышался шум шагов; двое молодых людей остановились в дверях.
— Что ж, документы в порядке, — сказал лысый. — Госпожа баронесса, вы желаете ехать дальше или провести ночь здесь?
— Ехать дальше, — неуверенно произнесла маркиза де Турзель и оглянулась на своего "управляющего".
— Их нельзя отпускать! — выступил вперед сутулый молодой человек в запыленном синем сюртуке, к лацкану которого был прикреплен значок в виде почтового рожка, и с трехцветной кокардой на шляпе. — Это королевская семья, их велено арестовать!
— Вы обознались, — терпеливо сказал ему лысый. — Это баронесса Корф…
— Какая баронесса! — Молодой человек подошел к Марии-Антуанетте, которая поморщилась от крепкого запаха пота, и чуть не ткнул в нее пальцем. — Вот она — королева. Я видел ее в Версале. А он…
В дверях, где собралось уже довольно много людей, послышались шевеление и возгласы: "Пропустите судью!" Сухонький старичок в свалявшемся в парике, но безупречном жабо поморгал глазами, привыкая к свету, а потом вдруг опустился на одно колено.
— Сир! — воскликнул он и склонил голову.
В толпе поднялся ропот удивления.
— Ну хорошо. Да, я король, это королева и моя семья, — устало проговорил Людовик. — Я пришел жить среди вас — моих детей, которых я не покину.
Колокол. Когда же он замолчит!
Открылась дверь в смежную комнату; оттуда появилась сгорбленная старушка, которая, должно быть, подслушивала всё это время. Все взгляды обратились на неё. Шаркая ногами и тряся головой, она приблизилась к жесткому диванчику, на котором сидели сонные дети, поцеловала руки обоим и удалилась, заливаясь слезами.
— Это моя бабушка, — смущенно пояснил лысый.
"Сколько же ей лет? — не удержался от мысли Людовик. — Наверное, она родилась еще при Людовике Великом".
Окна были раскрыты, на улице стоял шум, точно на ярмарке: людской гомон, смех, оклики, конский топот, лязг чего-то железного, и этот звон — унылый, тревожный, точно сердце отсчитывает удары — или последние мгновения жизни каплями перетекают в вечность…
— Мы бы хотели продолжить путь, если это возможно, — сказал король, обращаясь к хозяину дома.
— Я не могу противиться вашему желанию, сир, — почтительно отвечал тот, — но пускаться сейчас в путь небезопасно. Не угодно ли вам отдохнуть до утра?
— Пожалуй.
Мария-Антуанетта стиснула пальцами виски.
— Нельзя ли заставить замолчать этот колокол? — почти выкрикнула она. — Уже три часа ночи!
Через пять минут колокол смолк.
Шарль крепко спал. Его перенесли на постель, Мария-Тереза прикорнула рядом. Маркиза де Турзель осталась с ними; Мария-Антуанетта отказалась ложиться и попросила, чтобы ей принесли умыться и переодеться. Она чувствовала себя грязной, и это измятое платье — какая гадость, его нужно немедленно снять.
— Скажите, а какую должность исполняет ваш муж? — спросила она хозяйку, когда с туалетом было покончено.
Та задумалась.
— Вот даже и не знаю, что вам ответить, сударыня. Бакалейщик он, а с нынешнего года — прокурор-синдик.
— Прокурор-синдик? Что это значит?
— Ох… Ну вроде старосты, что ли… Хлопот теперь прибавилось: то одно, то другое, и всё к нему, всё к нему — днем ли, ночью ли.
На востоке занимался рассвет, но улицы Варенна кишели народом. Обе таверны были открыты и набиты битком: граждане братались с солдатами.
Оставив свой эскадрон за околицей (дальше их не пропустили национальные гвардейцы), Калист Делон пробрался в поселок. У дверей дома рядом ç пивной "Золотая рука" стояли часовые. Не удостоив их даже взглядом Делон, с деловым видом направился к двери; часовые пропустили офицера.
Бледный Людовик с синими тенями под глазами сидел на стуле спиной к стене, веки его были опущены. "Сир", — негромко позвал Делон. Король посмотрел на него устало. Делон заговорил о том что, если выехать прямо сейчас, их вряд ли задержат и погоню быстро снарядить не успеют, граница рядом, на его эскадрон можно положиться. Людовик вяло махнул рукой. Эскадрон. Что такое один эскадрон? Лучше немного подождать: маркиз де Булье со своими войсками скоро придет сюда из Стенэ, сын наверняка предупредил его.
На лестнице вновь послышался топот со звоном шпор, в комнату вошли два офицера Национальной гвардии. Один из них показался Людовику знакомым. Ах, ну конечно — это же адъютант Лафайета, Ромёф. Они еще приходили пожелать ему доброй ночи… когда же это? Неужели позавчера?
— Сир… — Ромёф достал из-за обшлага потрепанную бумагу. — У меня приказ Национального собрания о вашем аресте. Я должен доставить вас вместе с семьей обратно в Париж.
Преклонять колено он не стал, однако по его небритым щекам текли слезы. Как трогательно.
Делон выскользнул на лестницу; навстречу ему поднимались "патриоты". "Еще не всё потеряно, — твердил себе гусар, — шанс еще есть".
Дети спали, дамы дремали сидя. При появлении короля маркиза де Турзель вскочила, Мадам Елизавета подалась вперед в своем кресле, а Мария-Антуанетта отняла руку от лица и вздохнула. За спиной Людовика толпились люди. Балаган не закрылся, они продолжают разыгрывать свой фарс на потеху черни.
Людовик показал жене приказ об аресте.
— Короля во Франции больше нет, — сказал он, бросив бумагу на кровать.
— Не смейте пачкать этим моих детей! — взвилась королева.
Она разорвала бы эту мерзость в клочки, но ропот из дверей остановил её.
Король вышел и притворил за собой дверь, чтобы женщины могли разбудить детей, одеть их и подготовить. Жена бакалейщика отнесла им кувшин с теплой водой и умывальный таз.
— Послушайте, — остановила ее Мария-Антуанетта, когда она собралась уходить. — У вас есть дети? Вы тоже мать, вы меня поймете. Вернуться в Париж — значит погибнуть и погубить детей, а до границы недалеко. Нельзя ли как-нибудь вывести нас отсюда? Проводите нас до кареты, я… отблагодарю вас.
Женщина покосилась на дверь, потом ответила вполголоса:
— Сударыня, вам ведь дорог ваш муж? Так вот мне мой тоже дорог.
Толпа под окнами снова гомонила, требуя вернуть короля в Париж. Чтобы выиграть время, Людовик попросил накормить их перед дорогой. Имеют они право позавтракать?
— Вы ведь солдат, вы сражались за вашего короля, — украдкой шепнула Мадам Елизавета часовому у дверей. — Вы можете его спасти, это ваш долг доброго подданного.
— Я прежде всего гражданин, а потом уже подданный, — ответил тот, не глядя на нее.