Екатерина Глаголева – Пока смерть не разлучит... (страница 16)
Вести за собой — значит, прокладывать путь у всех на виду, чувствовать спиной чужое дыхание, привыкнуть к тому, что в тебя тычут пальцем и плюют. Хватит ли сил? Однако другого выхода нет. Иначе — только война.
По всему Марсову полю копошились люди: орудовали кирками, заступами, лопатами, жужжали пилами и стучали молотками. К празднику Федерации поле предстояло превратить в огромный цирк с трибунами для сотен тысяч зрителей и алтарём в центре, поставить триумфальную арку и королевский трон. Рабочие, не получавшие платы, отказались работать за еду, тогда парижане всех сословий сами взялись за дело. Работа нашлась для всех: мужчин, женщин, детей; ремесленные цеха приходили со своими значками, для безработных организовали "общественные мастерские", даже монахи и монахини превратились в землекопов. Лафайет закатал рукава и возил тачку, нагруженную землей. Адриенна успела пожалеть о том, что отказалась от перчаток: она уже натерла себе водяные мозоли черенком лопаты и, похоже, загнала занозу в ладонь. Ничего: вечером она обработает руки, к утру они заживут, а завтра она будет умнее.
Освежающе-прохладный ветер пронесся над землей, трепля косынки и взвивая подолы; палящее солнце скрылось за тучами, а потом и вовсе хлынул дождь, да какой! Женщины и дети с визгом разбежались, ища, где спрятаться; Адриенна укрылась под навесом, где держали инструмент. Мужчины-санкюлоты продолжали работать, не обращая внимания на ливень, кто-то даже запел:
Люди смеялись, Адриенне тоже стало весело. Один из рабочих, проходя мимо, подмигнул ей и сказал: "Это слёзы аристократов!" Веселье тотчас покинуло её, сердце защемило от дурного предчувствия.
Дома она рассказала Жильберу об этой песенке и о словах санкюлота. Он только посмеялся, однако через день Адриенна с удивлением услышала, как песня разрослась до нескольких куплетов, в котором был и такой:
Руки зажили, у основания пальцев образовались твердые корочки мозолей, и Адриенна гордилась ими. Однажды к стройке подъехала королевская карета. Оттуда вышел Людовик XVI, скинул сюртук, взял заступ и принялся копать со сноровкой опытного садовода. Поработав часа полтора, он уехал обратно в Сен-Клу, куда двор перебрался на лето; карету провожали криками: "Да здравствует король!"
Чем ближе становился день праздника, тем многолюднее было на парижских улицах: отовсюду прибывали делегации федератов — тысячи, десятки, сотни тысяч. Парижане селили их у себя и не брали платы за кров. Правда, вслед за федератами потянулись и нищие, бродяги, попрошайки; это тревожило обывателей, не позабывших о беспорядках годичной давности.
Четырнадцатого июля небо с утра затянули тучи. Выплеснув порцию дождя, они с облегчением улетали, освобождая дорогу солнечным лучам, но их место тотчас занимали новые. Однако праздник не отменили. В семь утра кортеж из депутатов Национального собрания, городских властей и Национальной гвардии торжественно выступил от полуразрушенных стен Бастилии, чтобы около трех часов пополудни прибыть на Марсово поле. Туда же шли отряды вооруженных федератов — стройными рядами, с развернутыми знаменами, печатая шаг под бой барабанов. Их приветствовали граждане с тротуаров и из окон домов; на берегу Сены у Марсова поля установили несколько батарей, встречавших новые отряды торжественным салютом; через Сену навели широкий понтонный мост, ведущий прямо к триумфальной арке.
Все трибуны были заполнены. Федераты выстроились вокруг Алтаря Отечества, у которого стояли двести священников, недавно присягнувших Нации, с трехцветными лентами через плечо. Напротив Триумфальной арки поставили трон; король, королева и дофин прошли к нему от Военного училища по крытой галерее из синих полотнищ с золотыми лилиями.
Приехал Лафайет на белом коне, в парадном мундире; к нему тянулись со всех сторон, целовали его сапоги, сбрую коня, даже самого коня.
Солнце ненадолго выглянуло из-за туч, отразившись в белом облачении епископа Отенского, служившего торжественную мессу. Лафайет первым принёс присягу от имени Национальной гвардии всей страны:
— Клянёмся вечно хранить верность нации, закону и королю, охранять всей данной нам властью Конституцию, принятую Национальным собранием и утвержденную королем, стоять на страже свободы и собственности и оставаться связанными со всеми французами нерасторжимыми узами братства.
— Виват, Лафайет!
Председатель Национального собрания принес присягу от имени всех депутатов и избирателей. Громыхали пушки, рокотали барабаны. Людовик XVI вышел вперед, но не поднялся к Алтарю.
— Я, король Франции, клянусь нации использовать всю власть, которой я наделен по конституционному закону государства, дабы заставить соблюдать Конституцию и исполнять ее законы.
— Да здравствует король!
Мария-Антуанетта взяла дофина на руки, чтобы показать его народу. И она, и её сын разделяют чувства короля.
— Да здравствует королева! Да здравствует дофин!
Присягу приносили хором, потом вместе пели Те Deum[7]. Сойдя с трибун, люди обнимались друг с другом, ликовали, пускались в пляс… Граф Ферзен, промокший до нитки, отбивался от грубых объятий, пробираясь к галерее, чтобы вернуться вместе с двором в Сен-Клу. Какая-то оргия, вакханалия! Пьяны они, что ли?
"Я не устану восхищаться народом, который прожил свободным всего один год! Однажды он сможет совершить всё, что угодно! Мы видели, как он смеялся и шутил под потоками дождя. Все граждане чувствовали, что на сей раз праздник — это их праздник".
"Народ идолопоклонников видит в нашем празднике лишь г. де Лафайета и короля, но не видит сам себя. Для народа приготовили тысячу уловок, чтобы вызвать подобострастные восклицания и заставить его позабыть о нации в тот самый момент; когда она есть всё".
"Граждане, заставить вас поклясться в верности королю — значит, сделать для вас священными врагов, которые, прикрываясь его именем, постоянно плетут заговоры против вашей свободы, вашего покоя, вашего счастья. Снова замышляется бегство королевской семьи. Нам остается лишь один способ защиты — всеобщее восстание и народные казни. Для начала захватите короля, дофина и королевскую семью, приставьте к ним надежную охрану, пусть отвечают головой за всё, что произойдет. Перебейте весь парижский штаб Национальной гвардии, всех черных аристократов, правительственных агентов в Национальном собрании, всех известных пособников деспотизма".
11
Парапет уже разломали, ломы и кирки продолжали вгрызаться в донжон Венсенского замка.
— Прекратить! — закричал снизу Лафайет во всю силу своих легких и помахал бумагой: — У меня приказ мэра! Пре-кра-тить!
Несколько санкюлотов остановились и посмотрели вниз, другие продолжали крушить камень, как заведенные. Вдруг осколки полетели в национальных гвардейцев, Лафайет пригнулся, повернул коня и отбросил сапогом человека, пытавшегося схватить поводья. Со всех сторон бежали люди с палками; гвардейцы построились в каре, отбивая удары прикладами, а потом перешли в наступление. Один взвод Лафайет отправил в донжон; вскоре камнепад прекратился. Поставив караулы у входа в башню и у ворот, генерал приказал своему отряду возвращаться в Париж, забрав с собой несколько десятков арестованных, а сам еще немного задержался, чтобы успокоить перепуганных плотников, кровельщиков и слесарей и разъяснить им, что они могут продолжать ремонт, начатый в замке, им больше никто не помешает.
Тронная застава оказалась перекрыта воинственно настроенной толпой. Уговоры не помогли, и Лафайет велел дать предупредительный выстрел в воздух. Это отпугнуло не всех, но отбить арестованных не удалось. Отряд шел через Венсенский лес, точно по вражеской стране; Лафайет ехал позади, перебирая в уме наказания для Сангера, ведь это его рук дело. Наглый пивовар, провозгласивший себя командиром Национальной гвардии в Сент-Антуанском предместье, берет на себя слишком много. Пора приучить его к дисциплине и, наконец, покончить с самоуправством! Впереди раздались выстрелы; генерал пришпорил коня и поскакал туда. Бледный Демотт разглядывал свою окровавленную руку; стрелявший скрылся. Уже стемнело, посылать погоню было глупо.
По узкой улице Сент-Антуанского предместья, от которой разбегались в обе стороны переулки и тупички, шли с факелами и барабанами. Какой-то человек выбежал на дорогу и замахнулся ломом, чтобы швырнуть его в ноги коню Лафайета; подскочивший гвардеец заколол его штыком.
— Я этого типа давно заприметил, как он за нами шел, всё сбоку пробирался, — оправдывался солдат.
Лафайет поблагодарил. Теперь он точно знал, что Демотт пострадал не случайно: адъютанта приняли за него самого.
— Генерал Лафайет в смертельной опасности, возможно, уже убит, вам нужно срочно идти в Венсенн ему на помощь.
Лейтенант растерянно переводил взгляд с одного на другого — кто эти люди? Как они сюда попали? Однако у каждого оказался пропуск, выданный обер-камергером — герцогом де Виллекье.