Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 57)

Я вёл войну с Вашим Величеством без озлобления: одна записка от Вас, до или после последней баталии, остановила бы мое продвижение, я даже пожертвовал бы выгодами от вступления в Москву. Если Ваше Величество еще сохраняет остатки былых чувств ко мне, Вы примете к сведению это письмо. Как бы то ни было, Вы можете быть мне только благодарны за отчет о том, что происходит в Москве.

Наполеон».

…Раненый старик Голохвастов с рассеченным саблей носом, Луиза и кормилица с Сашей сидели в открытой линейке, остальные шли пешком. Компания получилась порядочная: узнав, что Иван Алексеевич добыл пропуск из Москвы, несколько посторонних людей умолили его забрать их с собой под видом прислуги. Несколько улан верхами проводили Яковлева с челядью на Клинскую дорогу; завидев казачьи разъезды, пожелали счастливого пути и поскакали назад.

Казаки бросали похотливые взгляды на закрасневшуюся Дарью, однако до Клина добрались без происшествий. Линейка въехала во двор большого дома и остановилась; Луиза умоляющим взглядом смотрела в спину Ивана Алексеевича, поднимавшегося на крыльцо меж двух казаков, он не оглянулся. Снова начал накрапывать дождь; кормилица баюкала ребенка.

– Mon général, je voudrais vous parler en tête à tête.

– Vous pouvez vous exprimer ici, ces messieurs ont toute ma confiance[43].

Волконский, Иловайский 4-й, Бенкендорф рассматривали немолодого уже человека в синем охотничьем кафтане с бронзовыми пуговицами, почерневшем белье и грязных сапогах, небритого, изможденного, но с гордой посадкой головы и аристократической осанкой. Взгляд добряка Винцингероде из-под нависших светлых бровей был непривычно суров.

– Надеюсь, вы помните меня? – сказал человек. – Мы с вами состояли при великом князе Константине во время Итальянского похода.

Генерал кивнул.

– Так вот, у меня есть важное поручение к государю, и я надеюсь на ваше содействие. Дело в том, что… я был болен и не успел вовремя выехать из Москвы. Оставшись без крова и без средств к существованию, я был вынужден… обратиться за содействием к новым властям…

Винцингероде слушал, не перебивая. Яковлев собрался с духом и продолжал:

– Император Наполеон пожелал меня видеть и вручил мне вот это письмо для передачи государю. – Он достал из-за пазухи конверт с надписью: «À mon frère empereur Alexandre»[44]. – Он хочет войти в переговоры о замирении. Я… был вынужден дать ему слово дворянина, что сделаю всё возможное в моем положении, чтобы письмо дошло по назначению.

«Шпак, штафирка, фетюк, – говорили ему презрительные взгляды молодых офицеров. – Если бы мне удалось очутиться нос к носу с Наполеоном! Да я бы его… я бы…» Винцингероде нахмурился еще больше:

– Хотя мы старые знакомые, объявленное вами заставляет меня действовать как лицо, обязанное служебным долгом. Одно мое присутствие служит вам защитой от справедливого гнева здесь присутствующих. Врученное вам письмо я перешлю государю, но вместе с ним поедете и вы: я вас арестую. Весьма сожалею, что вы приняли такое поручение.

Генерал продиктовал Волконскому собственное донесение государю и приказал ему назначить офицера и конвойных для отправки арестованного на курьерских. Яковлева вывели во двор – проститься с семьей. В карих глазах Луизы промелькнули быстрой чередой радость, испуг, замешательство, тревога, отчаяние…

– Что делать с вашими? – спросил генерал Иловайский. – Здесь им оставаться невозможно, со дня на день ожидаем серьезного дела.

Стараясь не смотреть на Луизу, Яковлев спросил, можно ли доставить его людей в его ярославское имение? Вот только у него с собой нет ни копейки денег… Черные глаза Иловайского вгляделись в растерянное личико, скользнули на вновь раскричавшегося младенца…

– Сочтемся после, – сказал он. – Нынче в Ярославль отправляют пленных, ваши могут поехать с этой оказией. Будьте покойны, их доставят до места, вот вам мое слово.

В донесении, доставленном полковником Мишо, Кутузов писал, что для спасения остатков армии решился оставить Москву, откуда были вывезены все сокровища, арсенал и почти всё казенное и частное имущество, почти ни один житель не остался. Александр знал, что это неправда. Лукавый фельдмаршал прав в одном: потеря Москвы не есть еще потеря Отечества. Наполеону нужна только слава, почести, преклонение; ему нравится выставлять себя непобедимым, всемогущим, властелином мира. Мира! Он велик только в Европе, то есть среди карликов, настоящие гиганты ему не по зубам. Не он ли постыдно бежал из Египта – тайком, бросив свою армию на произвол судьбы, как только понял, что Восток ему не завоевать, тогда как Франция, ослабленная раздорами дорвавшихся до власти негодяев, была готова пасть к его ногам? Покинутые им солдаты смогли вернуться на родину только два года спустя, на кораблях, любезно предоставленных Англией! Той самой Англией, которую он после безуспешно пытался задушить блокадой, упрямо отказываясь понимать, что это не малый остров, а великая империя. И здесь будет то же самое: победу над врагом можно одержать не только в открытом бою, у России для этого есть гораздо больше способов, чем думает Наполеон. Это не Австрия и не Пруссия, которым он грозил полным истреблением людей и ресурсов, ему никогда не пройти ее от края до края. Ему нужна быстрая победа, к каким он привык и приучил других, – этого не будет. Даже если в русской армии не останется ни одного солдата, их место займет ополчение, и Александр – да, именно он: никто не посмеет назвать его трусом, гвардия видела его в бою, – поведет его на врага. Его не остановит даже утрата престола, на всё воля Божья; честь дороже славы, дороже жизни; он лучше отрастит бороду и будет питаться картофелем в Сибири, чем подпишет мир с Наполеоном, он слишком высоко ценит жертвы, принесенные его соотечественниками!

– Napoléon ou moi, moi ou lui, nous ne pouvons plus régner ensemble, – сказал государь полковнику Мишо. – J’ai appris à le connaître, il ne me trompera plus[45].

По дороге в село Симы Покровского уезда то и дело приходилось останавливаться средь полей: лицо Багратиона искажалось от боли, он стонал и готов был наложить на себя руки, однако упорно отказывался не то что от ампутации, но даже от расширения раны для удобного истечения гноя и изъятия возможных инородных тел. Сопровождавший его Яков Говоров сам измучился, глядя на его страдания. Вот ведь до чего человека доводит упрямство! Согласился бы на операцию – и был бы уже здоров: пульс ровный, телесные отправления идут своим порядком, лицо ничуть не гипократическое… Наконец, крестный путь завершился; князя доставили в усадьбу Бориса Голицына, положили в покойной комнате, он выпил чашку чая и заснул.

Наутро Говоров всё-таки переломил его сопротивление и сделал знатный разрез около раны: берцовая кость была сломана совершенно, ее острые неровные обломки глубоко вонзились в мясо вместе с черепком ядра, повредив важные кровеносные сосуды и пережав нервы… Врач был ошеломлен. Он видел рану на поле сражения, она не была настолько тяжела! Кость тогда только чуть треснула. Видно, когда князя выносили из кареты вечером и снова заносили утром, она переломилась окончательно, а тряска по проселочным дорогам усугубила дело. Целых два дня упущено! Последствия могут быть самыми пагубными… Но Багратион, избавившись наконец от дикой боли, самодовольно улыбался, а когда ему принесли шампанского для утоления жажды, и вовсе повеселел.

Жестокие ежедневные перевязки он претерпевал с неизменным мужеством, хотя рана источала такое зловоние, что без курения уксусом с одеколоном рядом с нею нельзя было бы выдержать и одной минуты. С помощью доктора Гильдебрандта Говоров отмачивал теплой водой бинты и компрессы, вынимал из раны старые корпейные связочки, шпринцевал ее декоктом хины с травяными настойками, иногда добавляя вонючую камедь, затем заполнял полость новыми корпейными связочками, вымоченными в том же декокте, присыпал порошком хины, мирры, разных ароматических растений и накладывал повязку. Все разговоры об ампутации князь обрывал на первом же слове, предпочитая пить горькую хинную настойку с валерианой или купоросным эфиром и принимать другие эликсиры для утоления боли. Они, впрочем, действовали мало; Багратион сердился на врачей, которые отнимают у него остаток сил, притесняя болезнь лекарствами.

К десятому сентября он впал в мрачное уныние. Князя было не узнать: он превратился в скелет с обвисшей сухой кожей, едва мог шевелить руками и здоровой ногой, в глубокой ране появились черви – предтеча неудержимого разрушения организма. И всё же самым несносным для Багратиона была бездеятельность: отечество в опасности, а он лежит в постели! Но Говоров не имел чудодейственной пилюли, которая поставила бы его на ноги.

Ночью пульс был слабым и неровным, больной часто и глубоко вздыхал, по его лицу пробегала судорога, а при прикосновении к пылавшему от жара телу на нём выступал липкий пот – тоже дурной знак.

Утром князь долго беседовал с адъютантом, потом подписал кое-какие бумаги для отправки в Петербург. Ему принесли письмо из Ярославля. «Князь Петр Иванович! – Адъютант с трудом разбирал почерк принца Ольденбургского. – Я пишу сии строки больному, но победоносному Багратиону. С большим сожалением великая княгиня и я видим раненым вас, надежду наших воинов. Дай Бог, чтобы вы скоро опять могли предшествовать армиям».