Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 54)

– Успокойтесь, мадам, – сказал Бернадот, усадив гостью в кресло и пристроившись напротив, – Наполеон захватил еще одно поле сражения и может извлечь важные выгоды из этого успеха. Если он предложит сейчас мир российскому императору, провозгласив Конституцию и независимость Польши, он спасен, но ему такое и в голову не придет, так что он погиб.

Госпожа де Сталь вскинула на него свои темные глаза с дряблыми веками (говорят, они когда-то пленяли мужчин):

– Вы так думаете?

– Я убежден в этом, мадам. Вам совершенно незачем подвергать себя опасностям морского путешествия, отправляясь в Англию. В Швеции вы будете совершенно безопасны, уверяю вас. Впрочем, если вас призывают в Англию дела или иные интересы, я, разумеется, не стану чинить вам препятствий. Вам выпишут паспорт.

– Ах, ни одна из освобожденных стран мне не родная, я неприкаянно ношусь по облачным ветрам, – произнесла она в ответ томным голосом.

Бернадот подумал, что и император Александр говорит вот так же – любая его фраза выглядит утонченной и просится на бумагу. Рассыпавшись в уверениях в своей личной приязни и дружбе к великой женщине, известной всей Европе, он проводил ее до дверей.

Анфилады королевского дворца казались мглистыми: умы придворных кипели и бурлили, выпуская пар. Сторонники альянса с Францией подняли голову, приверженцы союза с Россией пребывали в тревоге, иностранные послы мучительно пытались предугадать, в какую сторону качнутся чаши весов. Высокий красавец Карл-Юхан шел через залы, точно флагманский корабль средь малых судов в коварном фьорде, лавируя между подводными камнями и упорно пробираясь к своей цели.

– Я сожалею об участи Москвы, но рад за императора Александра: Наполеон погиб, – громко сказал он, обращаясь к барону Григорию Строганову, недавно назначенному посланником в Швеции. – Два часа назад отсюда выехал курьер в Петербург, с инструкциями короля к графу Лёвенгельму: его величество намерен еще больше укрепить свои связи с императором. Да, сударь. – Бернадот повернулся к австрийскому послу. – Наполеон находится во второй российской столице, и он погиб. Можете сообщить вашему двору мое мнение на этот счет.

Верхом на белом коне Наполеон объезжал Кремль: дворцы, соборы, монастыри, кавалерские корпуса, казармы… Под грудами битого кирпича, оставшимися от взорванных стен Арсенала, еще оставалось оружие, его можно достать… Хотя трофеев достаточно и так, включая старые знамена. На востоке в небо поднимались дымные столбы; императору объяснили, что это горит Гостиный двор, ничего страшного. Он вернулся обратно в Большой дворец, где для него приготовили покои Александра, выпил целебную настойку, лег в постель – не на царскую перину, а на свою железную походную кровать, которую всегда возил с собой.

Горели усадьбы на Никитской, Поварской, Кудринской; французские солдаты забирали всех здоровых мужчин, невзирая на чины и состояние, и отправляли тушить пожары. Но утром прибитый за ночь огонь вновь охватил деревянные дома на берегах Яузы, запылал Немецкий рынок со всей Басманной частью, окутался едким дымом Арбат, полыхал Слободской дворец. Ветер превратился в ураган и перебросил головешки в Замоскворечье. Огонь подступал к Кремлю со всех сторон.

Императора разбудило красное свечение. Он встал, подошел к окну… В приоткрытую дверь осторожно заглянул камердинер, объявил о приходе придворных чиновников. Их лица были черны от копоти: одна из кремлевских башен горит, солдаты выбиваются из сил, насосов нет, пожарных труб тоже…

– Это уже превосходит всякие границы!

Император, в одних чулках и без мундира, подошел к Коленкуру почти вплотную и швырял в него фразы так, будто именно он был повинен в пожарах:

– Это война на уничтожение! Сжигать собственные города! В этих людей вселился дьявол! Варвары! Какая дерзость, какая яростная решимость… Скифы! Это скифы!

С большой белой колокольни видно всю Москву: золотые купола соборов, надвратные башенки, крыши, сады, мосты… Река извивается, будто пытаясь увернуться от подступающего к ней огня: деревянные дома вспыхивают, точно спички. Арсенал! Там еще оставалось достаточно пороха; если он взорвется… Скорее туда! Император спускается по чугунной винтовой лестнице, словно она жжет ему подошвы, мимо открытой всем ветрам площадки с огромными, тяжеленными колоколами, ступает на истертые каменные ступени меж толстенных кирпичных стен… Солдаты выстроились цепью от Арсенала до пруда и передают друг другу ведра с водой. Богарне обратился к отчиму от общего имени: оставаться в Кремле опасно; возможно, это и был коварный замысел русских – заманить сюда императора и погубить его. Лучше выехать в Путевой дворец; на проспекте, который туда ведет, пожаров нет. Бертье поддержал его.

Наполеон колебался. Взять Москву, поселиться в царском дворце – и бежать оттуда на другой день? Как это истолкуют его солдаты? И всё же Эжен прав: будет глупо погибнуть в огненной ловушке на глазах у русской армии, которая еще не ушла далеко. Пожар в конце концов потушат, и он вернется.

Генерал Дюронель, назначенный комендантом Кремля, получил приказ принять меры к тушению пожара, вылавливать и расстреливать поджигателей. Опыт у него есть, он справится.

Выехать на Красную площадь через ближайшие ворота оказалось невозможно: там бушевало пламя. Император со своим штабом повернули назад; где-то в той стороне нашли калитку, выходящую прямо к реке, пусть туда подадут лошадей. Кто-то догадался обвязать лицо платком, смоченным в воде, иначе можно было бы задохнуться от дыма; глаза запорошило пеплом… Гвардейцы кашляют, идущие впереди то и дело пропадают в дыму. Вот и калитка. О Боже! Пред ними огненный коридор, земля горит, сверху сыпятся искры… Наполеон уже видел такое, пережил не так давно – на злосчастном балу у Шварценберга. Неужели то было предзнаменование?..

…Услышав итальянскую речь, офицер удивился, обрадовался, остановил коня. К нему обращался русский – закопченный, в прожженном искрами синем полуфраке и пришедшей в негодность шляпе, но его итальянский был безупречен. Он знатный дворянин, оставшийся без крова из-за пожара; его семья уже вторые сутки сидит на площади без куска хлеба и к тому же подвергается оскорблениям и обидам! Словно не поверив, офицер велел взводу следовать за собой и отправился с ним на Тверскую площадь, где убедился в правоте его слов. Итальянец повел всю кампанию в разбитую лавку с рассыпанными по полу финиками, изюмом, миндалем, растоптанными пачками цветочного чая и левантского кофе. Люди Яковлева набросились на всё это богатство, рассовывая его по карманам. «Но это же не выход из положения, – настаивал Иван Алексеевич, – каким образом можно раздобыть пропуск, чтобы выбраться за французские аванпосты и отправиться в свое имение?» Офицер сказал, что для этого нужно обратиться к герцогу Тревизскому. Герцогу Тревизскому? Маршалу Мортье, император назначил его генерал-губернатором Москвы. Ах, маршал Мортье! Яковлев был знаком с ним в Париже.

Оставленный возле кочевья часовой отгонял от погорельцев ватаги мародеров. Ивана Алексеевича провели к маршалу; тот сказал, что не может выдавать пропусков без особого разрешения императора, но обещал передать просьбу Яковлева его величеству.

– Ну что, что? Что он сказал тебе?

Зрачки жены мечутся из стороны в сторону, словно она пытается обойти стену притворства и проникнуть в настоящие мысли своего мужа. Иван Борисович старается смотреть на нее прямо и говорить ровно, хотя дрожит всем телом.

– Его сиятельство принял меня очень ласково… он познакомил меня со своим братом, адъютантом императора, который был дежурным генералом у князя Багратиона. Ты же знаешь, князь был ранен в ногу…

– А Павел? Павел?

Глаза Елизаветы Ивановны уже наполнились слезами, руки стиснуты в кулачки и прижаты ко рту. Нет, нет, нет, он не может сказать ей!

– Павел жив, но это всё, что о нём известно. Полковник Аракчеев сообщил мне, что его видел господин Делагард, полковник гвардейских егерей, уже после сражения. Павел жив. Его нет в списке убитых, я сам видел этот список.

– О Господи!

Жена тихо плакала у него на груди, Пестель обнимал ее слегка дрожавшими руками.

– Прости, Лизхен, я должен написать ему подробное письмо. Павел должен быть сейчас в Москве, я пошлю туда Петра Матвеева, он отвезет письмо и тулуп.

– Да-да-да, конечно, конечно. Я тоже ему напишу!

Елизавета Ивановна промокнула глаза платком и быстрым шагом ушла к себе. Иван Борисович закрылся в кабинете, сел на диван, обхватил голову руками и заплакал беззвучно.

Полковник Делагард видел Павла в полевом госпитале, куда попал и сам. В рапорте штаб-лекаря, который показал Аракчеев, отмечено, что у прапорщика Пестеля пулей раздроблена нога и порваны сухожилия, он потерял много крови. В Москве сейчас тучи раненых, лекарей мало, многие врачи уехали, самого нужного не найти… Граф Аракчеев, сочувствуя отцовскому горю, предложил отправить письмо с фельдъегерем, которого император посылает с депешами в Москву; Пестель написал Обрескову – больше некому: все их родственники в Москве давно уехали; отцовский дом в Бригадирском переулке, в приходе церкви Богоявления в Елохове, собирались продать, там сейчас никого нет… Боже мой, Боже мой, сжалься над нами и над нашим возлюбленным сыном!