Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 33)
С наступлением темноты вспыхнула великолепная иллюминация. На фасаде дома генерал-губернатора появились огромные триумфальные ворота, украшенные транспарантом с изображением Марса в колеснице, гнавшего перед собой Страх. Отдельная картина на балконе изображала белого польского орла с подписью из оды Горация: Nec viget quidquam simile aut secundum – «Кому нет ни подобия, ни сходства». На колоннаде дома интенданта поместили картину с Кастором и Поллуксом, сидевшими верхом; на щите одного был французский орел, на щите другого – польский, а сверху можно было прочесть французское двустишие:
На доме администрации Минского департамента Наполеон представал в образе Юпитера, спускавшегося среди молний на золотом орле, тогда как опутанные оковами Коварство и Злость с погасшими факелами в руках падали в разверзшуюся под их ногами пропасть. Геркулес высекал в скале строку из «Энеиды»: Parcere subjectis et debellare superbos – «Ниспроверженных щадить и усмирять горделивых»; у его ног лежал растерзанный труп московского орла, а гений Польского королевства уносился к небесам, взывая к богам о милосердии. На одной из стен Ратуши сиял Храм Славы, гений Бессмертия украшал его портретом императора, польская надпись под которым гласила: «Этот образ останется здесь на память на вечные времена». Крылатая Слава выдувала имя Наполеона из своей золотой трубы, а на ступенях храма возлежал гений Войны: «Для возрожденной Родины его покровительство так же необходимо, как река для нивы». На другой стене поляки разных сословий окружили древнюю пирамиду с вензелем Наполеона в кольце из звезд, принося венки своему избавителю. На третьей стене горели польский Орел и литовская Погоня, окруженные воинскими знаменами. Комендант, полковник жандармерии, епископ Дедерко, аптекарь Домбровский – все первые лица в городе словно соревновались друг с другом в украшении своих домов. Капеллан Жилинский вывесил в окнах своей квартиры целых три транспаранта, прославляя Наполеона на латыни и по-польски; транспарант на синагоге с изображением пылающего жертвенника и вензеля императора был снабжен текстом из Торы. На улицах шло веселье с песнями и танцами, а завершился праздник маскарадом (тоже в пользу военных госпиталей), собравшим шесть тысяч человек. В графе «приход» своей книги пожертвований Брониковский смог проставить солидную сумму: десять тысяч и один злотый и один полгрош.
На следующий день в театре давали полюбившуюся полякам старую комедию Немцевича «Возвращение депутата». После поднятия занавеса со сцены объявили о победах неаполитанского короля, захватившего Красный, и князя Шварценберга, выбившего русских из Кобрина, вызвав бурю восторга и многократные крики: «Vive le grand Napoléon!»
Саше Бенкендорфу с трудом давалось письмо на русском языке, но не писать же донесения по-французски, когда твой отряд действует в тылу неприятеля! Кое-как разобрав его каракули, Серж Волконский, назначенный дежурным штаб-офицером при отряде барона Винцингероде, отправился доложить, что в Поречье с помощью усердных и храбрых жителей были захвачены полторы сотни пленных, а отряд Бенкендорфа ушел на Белый – по сведениям от мужиков, покинутый своим населением. Помещики и исправники просят узнать, можно ли им вооружить крестьян, чтобы систематично действовать против общего врага, – не выйдет ли из этого какого-нибудь замешательства?
Отряд Фердинанда Федоровича Винцингероде, которого казаки быстро перекрестили в «Винцо в огороде», насчитывал всего две тысячи человек: четыре казачьих полка, Казанский драгунский и два конных орудия. В ожидании наступления соединенных армий барон получил от главнокомандующего приказ тревожить неприятеля постоянными набегами. Разбив отряд на несколько партий, Винцингероде посылал их во все стороны, и это, судя по донесению Бенкендорфа, приносило свои плоды. Пока Сашина партия промышляла к северу от Смоленска, барон с главными силами находился западнее. Близ Бабиновичей к нему явились несколько евреев, захватившие курьера с почтой из Парижа к Наполеону. Ага, значит, Бонапарт уже не в Витебске! Должно быть, там оставлен только малый гарнизон, магазины и госпитали. Вот бы завладеть Витебском, когда Барклай и Багратион ударят на француза из-под Смоленска! Пленного курьера вместе с депешами отправили под конвоем в Петербург, а евреи остались при отряде, тем более что старший из них назвался лекарем – пригодится. Возвращаться домой для них было смерти подобно: в их местечке стояли французы.
Все люди для Луизы делились только на две категории: добрые и недобрые. Немцы, русские, лютеране, православные – какая разница? Не это определяет характер. Родная мать бранила и даже поколачивала свою старшую дочь, мстя почему-то именно ей за свою неудавшуюся жизнь и бедность, во всём Штутгарте Луиза Гааг, дочь делопроизводителя в казенной палате, не нашла бы сочувствия, а Иоганн… нет, не так: Иван Алек-зее-витш приласкал ее. Да, конечно, эти ласки были небезответны и еще усугубили ее положение, потому-то ей и пришлось бежать из Штутгарта, обрезав волосы и переодевшись лакеем, благо живот еще сильно не выпирал. Но он ведь не бросил ее, как поступил бы какой-нибудь немецкий дворянчик, натешившись бедной девушкой! Он привез ее в Москву, поселил вместе с собой, а когда этой весною родился их сын, нашел ему кормилицу, няню, дал красивое имя Александр и такую чудную фамилию – Herzen, «дитя сердца». Да, Иван не может на ней жениться, их столько всего разделяет: ему сорок пять, ей шестнадцать, он – столбовой дворянин (Яковлевы состоят в родстве с Романовыми – императорской фамилией!), она безродная, он православный, она лютеранка, он широко образован, она лишь освоила грамоту, он даже не может брать ее с собой, когда выезжает в общество. Но разве это так уж важно? Он добрый.
Правда, Луиза уже достаточно взрослая, чтобы замечать относительный характер вещей. Добр к ней не значит добр ко всем. Слуги в доме Яковлева боятся его и цепенеют под его строгим взглядом, Луизе уже не раз приходилось заступаться перед ним за какую-нибудь горничную, разбившую фарфоровую безделушку, или камердинера, небезупречно вычистившего сапоги. Люди (в России «люди» – не господа) любят Луизу, потому что она добра к ним, но не любят немцев вообще, грубо смеются над ними и французами. Как будто все немцы одинаковы! Неужели все таковы и не могут быть добры постоянно и безусловно? Луизе рассказывали, что князь Петр Вяземский, добрый барин (он, кажется, поэт), не любит кошек. Как можно не любить кошек? Они такие милые… Или вот император Наполеон. Он так любит свою жену (тоже Луизу) и не чает души в маленьком сыне, однако гонит людей на войну, где их убивают. Разве это добрый человек?
Сидя верхом, Мишель Ней разглядывал в подзорную трубу стены Смоленска. Каменные, старинные, всё еще мощные, полтора десятка башен… Но как знать? В Эльхингене ему удалось одним-единственным выстрелом пробить стену старого кладбища; солдаты захватили город, устремившись в атаку через «дыру Нея». Сунув руку в карман, маршал достал оттуда понюшку табаку. Князь Понятовский предложил вчера, когда будут пить за здоровье Наполеона, дать по Смоленску три залпа изо всех батарей, а потом броситься разом со всех сторон и сорвать этот «прекраснейший букет» в подарок имениннику. Наполеон узнал и запретил им это делать: он намерен дать здесь генеральное сражение, которое русские будут вынуждены принять. Но почему бы не захватить и город? Император будет здесь через час, он получит свой подарок вовремя.
…Лошадь свели со двора, христопродавцы! Отец Никифор Мурзакевич, священник Одигитриевской церкви, застыл, пораженный в самое сердце людским коварством. Смоляне спешно покидали город; он тоже, по слабости душевной, купил себе лошадь, чтобы вывезти старуху-мать и семерых детей, и на тебе – ночью увели! Весной жену похоронил, теперь война приключилась – сколько испытаний посылает ему Господь…
Люди бежали по улице к Соборной горе: французы идут! Тремя колоннами! Оставив детей дома, отец Никифор поспешил через Блонье к Королевской крепости, откуда уже доносилась стрельба.
Этот бастион был построен еще при Сигизмунде III, когда Смоленск находился в руках поляков. Теперь польские уланы лезли в ров от оврага у Свирской церкви; от Солдатской слободы и соляного амбара к крепости приступали французы; русские солдаты палили в них из ружей, и те тоже стреляли. Шум, дым, крик… Обыватели стояли в сторонке, томясь от тревоги. Как только кто-нибудь падал у стены, к раненому бросались люди; женщины с плачем снимали с себя передники и платки – раны перевязать, потом горемычного подхватывали и уносили в безопасное место; отец Никифор с крестом подходил спросить, не нужно ли утешение.
«Vive l’empereur!» – послышалось от Киевской дороги. С башни Молоховских ворот Багратиону было видно, как французская колонна, поворачивая вправо, дефилировала мимо Наполеона, сутуловато сидевшего на белом коне. Это подошел корпус маршала Даву. Вот Бонапарт пустил коня вскачь вдоль рядов своих солдат, однако быстро повернул обратно, когда стрелки, засевшие в Чертовом рву за Авраамьевской башней, открыли огонь. Так его, ребята! Молодцы!