Екатерина Глаголева – Нашествие 1812 (страница 15)
Каждый раз после ухода гостей княгиня Мещерская принимала бестужевские капли: от разговоров голова шла кругом, аж темнело в глазах. Сестра, Надежда Николаевна Шереметева, вываливала разом целый ворох слухов, собранных в гостиных, у Архаровых и Апраксиных, а подруга ее Анна Николаевна Неклюдова толковала их самым мрачным образом. Говорили, что открыли общество, состоявшее из молодых людей очень хороших фамилий, которые занимались рисованием подробных карт Москвы для отправки Бонапарту. Мадам Обер-Шальме, к которой вся Москва ездила за модными шляпами, арестовали и сослали – якобы за фальшивую монету. В сельце Воронцове, в усадьбе князя Репнина, которым теперь владеет княгиня Волконская, поселился какой-то немец с помощником-курляндцем. Их привез туда лично гражданский губернатор Обресков; вроде бы им поручено устроить там фабрику для изготовления новоизобретенных зарядов для пушек. А вот уж самое верное известие: графа Гудовича, московского главнокомандующего, государь отправил в отставку по болезни, прислав ему похвальный рескрипт и свой портрет с бриллиантами. Но только настоящая причина отставки – не здоровье графа, а доктор, который его пользовал, по фамилии Сальваторе, то ли француз, то ли итальянец, передававший Наполеону всякие тайные сведения и за то получавший от него шесть тысяч франков в год.
– Да от кого же такое может быть известно? – не выдержала Авдотья Николаевна.
– От графа Ростопчина, который, как говорят, назначен государем на место Гудовича.
Княгиня только всплеснула руками: вот уж действительно беда – доверить Москву балаболу и пустосвяту!
Анна Николаевна собиралась ехать в Тамбов, пока француз не застал их врасплох и всех не переколол.
– Полно смущать-то нас, что за йечи ты ведешь! – качала головой Надежда Николаевна (она тоже картавила). – Что с того, что Бонапайт нам грозит? Разве мы п’ежде не воевали? То с немцами, то с туйками, то со шведами…
– Чьи ты слова повторяешь, глупая? – накидывалась на нее Неклюдова, уперев руки в боки. – Краснобая этого, Ростопчина, который всем вам головы морочит? Послушай лучше меня, генеральшу! Ни немцы, ни шведы к нам сюда не жаловали, турок мы уж сколько лет одолеть не можем, а как явится француз в Москву, тут уж поздно будет.
– Да с чего ты взяла, что он к нам явится? Пост’ящает да и конвенцию какую заключит. Вон и Яковлев Иван Алексеич говойит, что войны не будет…
– А что ж он тогда из Штутгарта-то сбежал? Позора не побоялся, беременную девицу с собой приволок, обрядив ее в штаны!..
И так продолжалось без конца, пока не подавали чай с закусками.
Мещерская сама собиралась в Аносино, как только распогодится, – подальше ото всех этих забот и разговоров. Пасха в этом году выдалась холодная, тепло всё никак не приходило, отъезд в деревню то и дело откладывали. Княгиня решила отпраздновать день рождения Настеньки в Москве, а там уж и отправиться.
Гостей пригласили немного, только ближнюю родню и нескольких друзей. Графиня Кутайсова передала имениннице письмо от жениха, которое та приняла как самый дорогой подарок. Генеральша Неклюдова привезла двух своих дочерей – Вареньку и Маришу, почти одних лет с Настенькой; сестры Волковы тоже приехали, с братьями, а еще Вяземские. Гостиная тотчас наполнилась звонким смехом княгини Веры, которая не утратила своей бойкости и резвости, несмотря на слегка округлившийся живот. Молодежь музицировала, танцевала, играла в фанты; Авдотья Николаевна была рада, что Настенька весела. Зато за столом вернулись к главной новости – возвышению Ростопчина.
Разговором завладел Петр Вяземский, знавший многие подробности от Николая Михайловича Карамзина, своего попечителя, поселившегося теперь во дворце графа на Лубянке. О назначении Ростопчина московским генерал-губернатором хлопотала великая княгиня Екатерина Павловна. Государь долго противился, говоря, что Ростопчин как обер-камергер, состоящий в гражданской службе, не может носить военного мундира, сестра же ему возражала, что «c’est une affaire de tailleur»[9]. Решение было принято якобы еще в феврале, но указ государь подписал только сейчас, в Вильне. Узнав о том, Карамзин поздравил Федора Васильевича с избранием «калифом на час», прекрасно понимая, что, если б не угрозы от французов, Ростопчин так и сидел бы в своем Воронове, как петух на насесте. Минует угроза – слетит и Ростопчин. Теперь же ему предстояло играть в Москве роль выдуманного им же Силы Андреевича Богатырева, балагурящего с Красного крыльца для воспламенения в народе патриотических чувств. Конечно, вряд ли кто пожалеет о старике Гудовиче, гонителе очков и троечной упряжи, – разве что завсегдатаи его балов и обедов…
– Гонителе очков? – не поняла графиня Кутайсова.
– Именно так, – подтвердил ей Вяземский, поправив круглые очки на своем курносом носу. – Очконосцев к нему не допускали; даже и в чужих домах, бывало, подошлет к такому наглецу слугу с наказом: нечего вам здесь так пристально разглядывать, извольте снять.
Верочка прыснула.
– Но это еще ничего, – продолжал ее супруг, – сие требование могло доставить неудобство только желающим использовать измышление человеческого гения для исправления своих природных недостатков. А вот приказ всем прибывающим в Москву на тройках выпрягать у заставы одну лошадь и привязывать ее сзади наделал куда больше вреда, поскольку лошадь, подвергнутая остракизму, с досады лягала пешеходов.
Молодежь рассмеялась. Генеральша Неклюдова разразилась бурной и грубоватой тирадой в адрес нового генерал-губернатора – притворы и лицемера, к тому же не меньшего сумасброда, чем его предшественник. Ему лишь бы пыль в глаза пускать! Едва явившись в Первопрестольную, велел отслужить молебен перед всеми чудотворными иконами. То ли сам свое назначение чудом почитает, то ли нам всем теперь только на святых заступников и уповать осталось! Авдотья Николаевна была с ней в этом согласна: истинная вера скромна, а любовь молчалива. Князь Вяземский добавил, что политика неизбежно внесет разлад в семейную жизнь отечественного Демосфена, женатого на католичке: у них и так не стихают ссоры из-за того, что Ростопчин арестовал Наполеона, поставив его бронзовый бюст (стоивший ему что-то очень дорого) в отхожем месте; Екатерина Петровна заявила мужу протест по поводу такого обращения с коронованной особой, помазанной римским первосвященником… Последние слова потонули в общем хохоте.
Вечером, когда гости разъехались, Настенька дала матери прочесть письмо от Кутайсова из Вильны. Александр Иванович, поставленный начальником над артиллерией Первой армии, поздравлял невесту с шестнадцатилетием и просил запастись терпением и мужеством, поскольку обстоятельства вновь отдаляют их встречу. Семейное счастье станет наградой им обоим, после того как он исполнит свой долг перед государем и отечеством.
«Германцы! За что воюете вы с Россиею, за что проникаете через границы ее и с оружием в руках нападаете на народы, кои в течение нескольких веков состояли с вами в приязненных отношениях, принимали в недра свои тысячи соотчичей ваших, даровали талантам их вознаграждение и определяли занятие трудолюбию их?» Начало хорошее: просто, ясно, сразу к делу. А вот это уже нехорошо: «Безродный выскочка, грязным сапогом поправший древние троны…» Оскорбляя победителя германцев, мы унизим их самих. Напротив, взывать нужно к их достоинству, хвалить за стойкость и патриотизм, обещая помощь в избавлении от ига. Вычеркнув все резкие выражения в адрес императора французов, Александр утвердил текст воззвания, повелев отпечатать его в типографии на немецком и французском языках, за подписью Барклая-де-Толли, и распространить через агентов в Варшавском герцогстве и Пруссии среди немецких солдат Великой армии и гражданского населения.
Жаль, что нельзя отдать проект Русско-немецкого легиона целиком в руки Карла фон Штейна – бывшего главы прусского правительства, изгнанного Фридрихом-Вильгельмом по требованию Наполеона. Единоначалие идет во благо любому делу, но нельзя же было отказать Ольденбургским. Они родня и тоже немцы. Граф Кочубей выступает арбитром между бароном и двумя герцогами, которые никак не могут прийти к согласию по поводу главного принципа: будет ли добровольческий отряд частью регулярной армии или народного ополчения. Лишь бы и здесь не вышло, как в крыловской басне про «Квартет»…
Время, время! Его почти нет, решения принимаются в спешке, а меньшее из зол всё равно остается злом… Кутузов поспешил, заключив в Бухаресте мир с великим визирем Ахмет-Пашой. Россия удержит за собой лишь часть Бессарабии и устье Дуная и вернет туркам Молдавию и Валахию в обмен на разрыв их союза с Францией. Договор еще не ратифицирован, и у Александра рука не поднимается подписать его… Адмирал Чичагов, генерал-губернатор Молдавии и Валахии, стремился помешать этому миру, мечтая повести на турков сербских повстанцев и нанести удар по Наполеону с юга, но когда он прибыл в Яссы, было уже поздно. Столько сил, денег, жизней потрачено зря! Опять приходится применяться к обстоятельствам, а не управлять ими…
Аванпосты русских выставлены вдоль естественной границы, то есть по берегам Буга, Нарева и Немана, однако их настоящая линия обороны проходит по Двине и Днепру. Значит, переправляться через Буг у Бреста, чтобы затем пройти правым берегом Припяти до Днепра и чуть выше Киева повернуть на Москву, не имеет смысла. Идти через Гродну на Минск и Смоленск? Там леса и болота. Лучше всего взять севернее и отправиться через Ковну на Вильну и Витебск, врезаться между двумя русскими армиями и разбить их поодиночке. Да, именно так. Макдональд перейдет через Неман в Тильзите, Эжен – в Пренах, Жером – в Гродне, а сам Наполеон с гвардией, Даву, Удино и Неем форсирует реку у Ковны. Черт побери, какая жара…