Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 48)

— Как тебе не стыдно говорить со мною, подлец!

Булгарин отнял руки от лица и молитвенно сложил их против груди.

— Я виноват, я знаю; я мог бы объясниться… Поверь мне, я в крайности! Я уже сутки ничего не ел; прошу тебя, дай мне немного взаймы. Я непременно верну, клянусь сединами своей ма…

Кошкуль торопливо раскрыл кошелек, не глядя зачерпнул несколько монет, бросил на землю и ускакал.

— Норвегия передана Швеции, Скандинавский полуостров обязан вашему величеству своею безопасностью и независимостью; сие событие произошло на равнинах близ Лейпцига и в стенах сего города, — диктовал Бернадот письмо к императору Александру. — Народы Европы соединились там, и ваше величество были Агамемноном того памятного сражения. Швеции нечего предложить вашему величеству, кроме ордена Меча и признательности. Соблаговолите принять и то, и другое; король, мой государь, поручил мне преподнести их вам. Орден Меча — это наш Георгиевский крест; смею надеяться, что ваше величество соизволит принять этот знак уважения.

Кронпринц был мрачен, и Сюрмен догадывался, почему. Теперь, когда Дания, под нажимом англичан, отказалась навсегда от притязаний на Норвегию, уступив ее Швеции в обмен на шведскую Померанию, оплату всех норвежских долгов и миллион риксдалеров сверху, у Бернадота больше нет никаких причин откладывать свое участие в войне с Францией, тем более что Фредерик VI пообещал вступить в коалицию и даже передать часть своей армии в распоряжение шведов. Союзные войска получили разрешение остаться в Гольштейне, чтобы усилить осаду Гамбурга и, пока держатся холода, сломить сопротивление Даву, однако морозы, точно нарочно, сменились оттепелью, отнюдь не смягчившей твердость "железного маршала". Между тем Александр торопил Бернадота, чтобы тот, поручив осаду Беннигсену, шел ускоренным маршем к Рейну.

Перейти за Рейн! Внести войну во французские пределы! Об этом часто говорили, но лишь как о вероятности, которую, конечно, не стоит сбрасывать со счетов, хотя и нет смысла рассматривать серьезно. Сколько раз в беседах с Поццо ди Борго Бернадот, воспламеняясь от собственных слов, уверял, что такая угроза пробудит задремавшее мужество, поднимет волну народного гнева, превратив его в огненный вал! Он хорошо постиг чувства французского народа, обуреваемого патриотическим пылом в тяжелую годину. Когда его назначили военным министром, народ глубоко презирал Директорию, готов был пинками гнать ее из страны, громко требовал мира, изнемогал от нищеты — и что же? Стоило Бернадоту бросить клич "Отечество в опасности", как все распри и упреки были забыты! Вся Европа ополчилась тогда на Францию, и все же французы удержали линию обороны, простиравшуюся от Альп до Апеннин, — удержали и перешли в наступление! Именно тогда и взошла звезда Наполеона, сумевшего представить общенародный подвиг собственной заслугой. Но перейти сейчас границы Франции значит поступить в духе Наполеона, предоставить ему оправдание для его предыдущего поведения: не он ли громче всех кричал о галлофобии, о планах коалиции, возглавляемой англичанами, навязать Европе свое господство и свои ценности, развалить Францию, лишить ее статуса великой державы, за который проливали свою кровь поколения отцов и дедов? Прежде мы лишь отвечали силой на силу, исходя из принципа возмездия за зло, теперь же мы сами дадим ему в руки козырь, доказав справедливость его предостережений!

Однако Сюрмен уже слишком хорошо изучил Бернадота, чтобы расслышать то, чего тот недоговаривал. Прошлое нашествие вознесло на вершину Бонапарта, сегодня Франции нужен новый герой. Именно об этом твердит Карлу Юхану в своих письмах известная писательница госпожа де Сталь — ей из Лондона виднее. Он спит и видит себя новым беарнцем на французском троне, он начинает верить в им же самим придуманные сказки. Не так давно, еще до заключения Кильского договора, он сказал при всех, что ему легче сделаться императором французов, чем добыть для Швеции Норвегию, поскольку во Франции царит всеобщее недовольство Наполеоном и один из маршалов предлагает кронпринцу свои услуги, если тот согласится после переворота уступить ему Прованс. Сюрмен потом пробежал глазами бумагу, которой потрясал Бернадот, — это был перехваченный рапорт министра полиции о беспорядках в Нормандии и о выходках роялистов в Бордо, ни о чем другом там речи не шло.

Пусть Бернадот делает что хочет, пусть гоняется за миражами — Сюрмен за Рейн не пойдет. Это он решил для себя окончательно. Договор с Данией был заключен второпях, никаких мер к обеспечению его выполнения не принято, хуже того: наследный принц Кристиан Фредерик, вице-король Норвегии, не склонил голову перед фактом и готовит восстание, опираясь на влиятельных норвежцев. Нельзя угнаться за двумя зайцами. Самое разумное сейчас — посвятить себя благу Швеции, не причиняя при этом зла Франции.

Дождавшись, когда Карл Юхан закончил диктовать письмо к английскому принцу-регенту с уверениями, что со всею поспешностью выступит к Рейну, чтобы внести свою лепту во всеобщие усилия, генерал попросил позволения выехать в крепость Фредриксгоф, которую кронпринц приказал стереть с лица земли, чтобы лично осмотреть и принять захваченные там пушки.

Пять дней спустя, вернувшись в Киль, Сюрмен наткнулся на графа де Буйе, выглядевшего растерянным и озадаченным. Холодный прием, оказанный ему во Франкфурте, обескуражил посланца Конде, но Бернадот объяснил это тем, что у союзников нет никакого четкого плана в отношении кандидатуры на французский престол. Даже хорошо, что они сейчас не могут сойтись во мнении; пусть королевская семья доверится кронпринцу, питающему к ней чувство почтительной дружбы и обещающему хранить их отношения в строжайшем секрете. Все очень просто: граф д'Артуа должен тайно высадиться в Голландии и приехать в Бельгию, где Бернадот после первой же выигранной битвы поднимет рядом со шведским знаменем белое знамя французских королей и с Божьей помощью вернет Бурбонов на трон их отцов… Как прикажете это понимать? Сюрмен мысленно выругался, а вслух сказал, что, к сожалению, не может ответить графу ничего положительного: он всего лишь начальник артиллерии и не занимается высокой политикой.

Еще в прихожей генерал услышал громкий голос Карла Юхана, который кого-то распекал. По мере приближения к парадной зале голос нарастал, бросая резкие, отрывистые фразы:

— Недолго же процарствует ваш король, если он и дальше будет вести себя так же! На Зеландии волнения, да им везде недовольны! Принц Кристиан готов ему наследовать. Я мог пленить всю вашу армию! Я займу всю вашу страну, когда пожелаю! Я остановился лишь из умеренности, но если меня будут пытаться обмануть, я пройду через всю Ютландию…

Сюрмен остановился у дверей, однако адъютант Бернадота распахнул их перед ним: кронпринц ожидает генерала и приказал впустить его сразу, как он появится. Карл Юхан коршуном наскакивал на датского лейтенанта, который явно не понимал половины из им сказанного и что-то лепетал по-немецки. Предложив свои услуги переводчика, Сюрмен выяснил, что лейтенант приехал за фуражом для датской кавалерии на время перемирия. Это неслыханное требование вызвало новое словоизвержение, поскольку в заключенном договоре не значилось ничего подобного.

Когда вконец оглушенного лейтенанта наконец-то отпустили, Бернадот объявил, что осаждать Гамбург остается Беннигсен, а шведская армия вместе с корпусами графов Воронцова, Вальмодена и Строганова выступает к верховьям Рейна. Не дав ему продолжить, Сюрмен достал из кармана письмо, которое носил там уже неделю, и протянул кронпринцу:

— Монсеньор, позвольте мне покинуть армию. По счастью, я простой человек, которого легко заменить, и не связан никакими политическими обязательствами.

— Письмо от вас? — Бернадот удивленно вертел в руках сложенный листок с потертыми краями. — Зачем писать, если вы всегда можете обратиться ко мне устно?

— Монсеньор, то, что пишут, более обдуманно, чем то, что говорят.

Карл Юхан углубился в чтение. "Если он откажет мне сейчас, — думал Сюрмен, — я подам прошение об отставке. Напишу королю, он меня поймет. В конце концов, у меня расшатано здоровье, то и дело воспаляются глаза — наверное, на нервной почве…"

— Счастливец, — вздохнул Бернадот, машинально складывая письмо, — вы вольны повиноваться вашим чувствам! Хотел бы я быть на вашем месте… Помимо вполне естественного отвращения к пролитию французской крови, я испытываю опасения за свою репутацию. Одно-единственное сражение может решить мою судьбу: если я его проиграю, то никто в Европе не одолжит мне даже одного экю… Но вам вовсе нет нужды возвращаться в Швецию! Хотите остаться в Любеке военным губернатором? Чтобы передать шведскую Померанию датчанам, когда до этого дойдет?

— Охотно, монсеньор.

— Отлично, вы останетесь в Любеке. Мне нужен здесь думающий человек. Я хочу устроить в этом городе большое депо моей армии, узел коммуникаций… Кстати, как ваши глаза? Как будто уже лучше?

— Да, монсеньор, благодарю вас; припарки очень помогают…

— Да-да, — Бернадот уже не смотрел на него и как будто говорил сам с собой, — нельзя продвигаться вслепую. Чтобы избрать свою стезю, нужно ясно видеть цель…