Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 41)
За воротами Лейпцига эти душераздирающие картины сменились совершенно иными, не менее поразительными. Повсюду ходили толпами солдаты самых разных наций, в мундирах всевозможных цветов; они пытались объясниться на своих наречиях с местными жителями, продававшими овощи, фрукты, колбасы, вино, свежий хлеб, — настоящий Вавилон! Тележка Бутенева могла продвигаться только шагом, то и дело застревая в заторах. Очень скоро он заблудился в этом лабиринте и готов был впасть в отчаяние, не помня, откуда приехал. Пестрая гомонящая толпа скользила вокруг него, точно в кошмаре, как вдруг в ней промелькнуло знакомое лицо.
— Господин Кошкуль! — закричал Бутенев, не веря своему счастью.
Офицер оглянулся — "Кто меня зовет?". Человек в запыленном дорожном сюртуке подпрыгивал на передке неудобной саксонской тележки и радостно махал ему руками.
— Вас можно поздравить? — Бутенев указал глазами на черно-красный бант ордена Св. Владимира.
Петер сдержанно поблагодарил: да, это еще за прошлое сражение, под Кульмом. Главная квартира? Давайте я провожу вас немного… Теперь по этой улице до угла, затем налево и там увидите. Прощайте.
Несколько домов, отведенных под русскую главную квартиру, охраняли гренадеры Преображенского полка в парадных мундирах. Выбравшись из своей тележки, Бутенев пошел наугад к одной из дверей, намереваясь спросить, где помещается граф Нессельроде, как вдруг часовые поспешно встали на свои места, взяли на караул и отсалютовали красивому генералу, вышедшему из дома под руку с молодой дамой; за ним шли еще несколько генералов со шляпами в руках. Бутенев хотел было обратиться к ним, но вовремя опомнился: это же государь! Краска бросилась ему в лицо: хорош бы он был, если бы сунулся со своими вопросами!
Граф Нессельроде казался старше своих лет из-за очков в тонкой металлической оправе, сидевших на его изящном носу немного нелепо. Вид у него был такой, как будто он только что что понюхал или попробовал на вкус нечто неприятное. Лондонские депеши он принял у Буте-нева довольно равнодушно, да и немудрено: в сравнении с великими событиями, происходившими здесь и сейчас и влиявшими на судьбу всего мира, любое иное известие казалось незначительным, однако держал он себя учтиво и даже задал несколько любезных вопросов о трудностях перенесенного путешествия. Вряд ли граф расслышал ответы: в той же самой комнате находились Поццо ди Борго, барон Анстедт, гофмаршал Толстой, несколько гвардейских генералов и флигель-адъютантов, незнакомых Бу-теневу, секретари и прочие лица, и все они были заняты: одни писали, другие рассматривали депеши, третьи вели разговоры между собой, четвертые шелестели газетами… Не смея обременять статс-секретаря своим присутствием, Бутенев откланялся.
Дверь открылась, звякнув колокольчиком; в нос ударил ни с чем не сравнимый аптечный запах — горьковатоострый, травянистый и спиртовой. Костыли застучали по кирпичному полу. Из подсобки проворно вышел хозяин — высокий худощавый немец в очках, с рыжеватыми бакенбардами и лысым черепом, похожим на яйцо; увидев русского офицера с орденским крестом на груди, он изогнул спину в поклоне: что угодно господину? Павел Пестель с интересом обводил глазами аптеку: старинные шкафы с полками, заставленными банками, склянками, колбами, ретортами, сушеный крокодил, подвешенный под потолком, ступка с пестиком, колеблющиеся весы на дубовом прилавке… Женская рука задернула занавеску, закрывавшую вход в подсобку.
— Мне нужен сильный быстродействующий яд.
Яд? Аптекарь взглянул на посетителя с недоверием, потом перевел взгляд на распухшую левую ногу. Верно, рана причиняет большие неудобства? Но это ничего, господин офицер еще так молод, до свадьбы заживет! Не угодно ли приобрести отличный заживляющий бальзам? Это особый рецепт, передаваемый от отца к сыну, такого вы больше нигде не найдете!.. Офицер покачал головой: нет, дело не в этом. Яд нужен ему на случай тяжелого ранения, чтобы не сдаваться в плен.
На переносице офицера залегла упрямая вмятинка, полные губы с легким пушком по углам были решительно сжаты, большие глаза под густыми ресницами смотрели прямо. Аптекарь задумался. Опиум у него вышел, на него сейчас большой спрос, разве что лактукарий… Вот, есть пастилки, не угодно ли? Пестель понюхал буроватые кусочки и отшатнулся. Нет, это не подойдет. Тогда дигиталин. Знаете, как говорил Парацельс:
Врачи сохранили ему ногу, но рана до сих пор не зажила; этой весной из нее еще выходили кусочки кости. После пары часов в седле она распухала, точно слоновья; по ночам Павел часто просыпался от боли и никак не мог найти удобного положения. Однако нога помогала ему выполнять особую миссию, порученную государем. Пробираясь через французские линии, он говорил, что был ранен и направляется в госпиталь; пока он лежал без сознания, его раздели почти догола, потому-то он и нацепил на себя первую попавшуюся одежду. Возвращаясь обратно, он уверял, что его рана не опасна, он рвется в бой и должен отыскать свою роту. Французам он выдавал себя за саксонца, саксонцам — за француза из Эльзаса. С баварцами или вюртембергцами приходилось играть роль поляка, чтобы они говорили с ним на верхненемецком: их собственное наречие казалось ему абракадаброй. Но дальше будет сложнее. Скоро Наполеону придется отступить за Рейн, во Франции будет уже не так-то легко обманывать. Знал бы его честный отец, чем занимается его сын и за какие заслуги его недавно произвели в поручики!.. Впрочем, Пестель всего лишь выполняет свой долг перед государем и Отечеством, приближая победу.
Люди, влачившиеся по улицам, походили на живых мертвецов. Они останавливались под окнами, стучали в двери и жалобно просили подаяния. Окна и двери не открывались. Выждав некоторое время, несчастные продолжали свой скорбный путь — и вдруг бросались на дорогу, хватали валявшуюся в грязи кость или черствую корку и принимались жадно грызть. Возле смрадной лошадиной туши копошилось несколько человек, срезая ножами лоскутья побуревшего мяса; другие копались в мусорной куче, отыскивая картофельные очистки или капустную кочерыжку, и даже разламывали конские яблоки в поисках зернышек овса…
— Какого черта вы заставили меня ехать этой дорогой? — взвился Бернадот.
Адъютант растерянно лепетал оправдания, но Карл Юхан уже пришпорил коня и умчался вперед. Это они нарочно! Какая изощренная, жестокая пытка! Ему намеренно показывают пленных французов — раненых, голодных, страждущих, лишенных всякой помощи!
При входе в госпиталь фельдшер-немец посоветовал господам офицерам натереть руки тальком и надеть поверх мундиров холщовые блузы: среди раненых началась эпидемия горячки. Бернадот отказался, Ланжерон тоже. Пожав плечами, фельдшер повел их за собой.
Лицо на подушке казалось восковым. Губы запеклись, усы обвисли, подбородок покрылся жесткой щетиной, под глазами синяки. Он жив? Служитель поднес к губам раненого горящую свечу, пламя чуть-чуть качнулось. Жив еще.
Надо же было такому случиться: именно шведское ядро сразило генерала Дельмаса!
Веки с красными прожилками дрогнули, поднялись; голубые глаза не сразу вернули себе осмысленность взгляда.
— Дельмас! Дельмас! Это я, Ланжерон! Ты узнаешь меня?
Бернадот не мог не отметить про себя легкого, едва уловимого русского акцента. Неужели и он со временем станет говорить… так странно?
— Александр? Это ты?
Ланжерон широко улыбнулся: он сам не ожидал, что старый товарищ по Туреньскому полку, с которым они распрощались в семнадцать лет, узнает его в генерале русской армии.
— Кто это с тобой? A-а, Бернадот…
Карл Юхан выдавил из себя улыбку. Дельмас! Это имя было легендой. Рейнская армия, Итальянский поход… Когда Дельмаса посадили в тюрьму по навету якобинцев, солдаты вытребовали его обратно и спасли от гильотины. И храбрым он был не только в бою. После того как Наполеон заключил с папой Конкордат, Дельмас и Ожеро отказались участвовать в "капуцинаде" — пасхальной службе, напомнив о миллионе человек, погибших за свободу духа и разума. На вечеринке у Удино Дельмас, изрядно приняв на грудь, грозился схватить "этого гаденыша" за ноги и протащить под брюхом своей лошади — Бонапарт отправил его в изгнание на десять лет…
— Дельмас, ты пал жертвой тирании, но ей скоро придет конец, — излишне бодро заговорил Бернадот. — Ты поправишься; врач сказал, что твоя рана не опасна. И тогда мы будем счастливы протянуть тебе руку, чтобы вместе сбросить с трона корсиканца…
Рванувшись, генерал приподнялся на локте и подавил стон. Его глаза налились кровью, он хрипло дышал, выплевывая слова: