Екатерина Глаголева – Маятник судьбы (страница 27)

Он снова повернулся к Меттерниху.

— Вы надеетесь росчерком пера повергнуть к вашим ногам Данциг, Кюстрин, Магдебург, Везель, Майнц, Антверпен, Мантую — все крепости Европы, ключи от которых я получил ценой побед! Если я покорюсь вашей политике, мне придется уйти за Рейн, Альпы и Пиренеи, подписав капитуляцию, отдаться, как дурак, в руки своих врагов, поставить свое будущее в зависимость от щедрости всех тех, кого я победил! И это когда мои знамена развеваются на Одере и в устье Вислы, моя армия стоит у ворот Берлина и Бреслау, я сам нахожусь здесь во главе трехсот тысяч солдат!.. Мой тесть хочет нанести мне такое оскорбление? Он присылает вас, чтобы заставить меня согласиться на такие условия, не обнажив меча? В какое положение он ставит меня перед французским народом? Он заблуждается, если думает, что его дочь и внук смогут удержаться на им же искореженном троне! Нет уж! — выкрикнул он во весь голос. — Готовьтесь тоже ставить под ружье миллионы людей, проливать кровь нескольких поколений и вести переговоры со мной у подножия Монмартра!

Швырнув шляпу на пол, Наполеон шагнул к Меттерниху так грозно, что тот попятился, и прошипел:

— Сколько вам заплатили англичане? А, Меттерних? Вы хотите, чтобы я покрыл себя бесчестьем? Никогда! — Он рубанул рукой воздух. — Я лучше умру, но не уступлю ни пяди земли! Я заключу мир на основе довоенного статус-кво.

Он снова отошел в сторону и заговорил спокойнее.

— Вашим государям, родившимся на троне, не понять моих чувств: они могут позволить разбить себя двадцать раз и преспокойно вернуться в столицу, а я не могу, потому что я воин. Без чести, без славы мне не удержаться, моя власть держится на силе — а следовательно, на страхе. Я не могу показаться своему народу разбитым. Я должен оставаться великим, блистательным, непревзойденным! Мне нужна слава. Если я подпишу ваш мир, моя империя рухнет еще быстрее, чем построилась. Остановиться можно на подъеме, но на спуске — ни за что! Умерьте же свои претензии удовлетворением собственных интересов! Поймите, наконец: я необходим для самого принципа монархии, это я вернул ему великолепие, спас от смертельного покушения республиканства! Свалить меня значит надеть на Европу ярмо России! В то время как я не отчаиваюсь заключить мир…

— Мир? — не выдержал Меттерних. Его ноги налились свинцом, голова болела. — Для вас что победы, что поражения — это лишь повод продолжать войну! Одержав победу, вы хотите воспользоваться ее плодами, потерпев поражение — отомстить за него! Ваше величество, неужели мы никогда не сложим оружия и будем вечно зависеть от случайностей битв?

Солнце на цыпочках выскользнуло из комнаты, наполнив ее сумраком, часы пробили четверть седьмого. Если не считать чашки кофе и куска белого хлеба, щедро намазанного маслом экономкой графа Бубны, Клеменс ничего не ел с самого утра. Наверное, Вильгельмина сейчас сидит за изысканно сервированным столом, улыбаясь императору Александру, лакей в белых перчатках разливает суп…

— Но я не принадлежу себе, — донесся до него голос Наполеона. — Я принадлежу этой храброй нации, которая щедро проливает свою кровь по моему зову. Я не имею права ответить на эту преданность личными расчетами или слабостью, я просто обязан сохранить в неприкосновенности ее величие, купленное ценой героических усилий.

«Фразер! — с ненавистью подумал Меттерних, пока император вновь распространялся о том, как в России он воевал не с людьми, а со стихией. — Лицемер! Тартюф! Фарисей!»

— …Вы сами увидите, что я восполнил утраты прошлого года. Я устрою армии смотр в вашем присутствии…

— Именно армия и хочет мира!

— Нет, не армия! — резко обернулся Наполеон. — Мира хотят мои генералы! У меня не осталось генералов, холода убили их дух. Я видел храбрецов, плакавших, как дети. Они были сломлены физически и морально. Две недели назад я еще мог бы заключить мир, сегодня уже не могу. Я выиграл два сражения, я не согласен на мир.

Меттерних устало вздохнул. Голова разламывалась.

— Из всего сказанного вашим величеством я заключаю, что вам и Европе не договориться между собой.

Ваши мирные договоры всегда были только перемириями. Настал момент, когда вы и Европа бросите друг другу перчатку. Вы поднимете ее, и Европа тоже, но не она падет в этом поединке.

— Уж не думаете ли вы свалить меня коалицией? Сколько же у вас союзников? Четыре, пять, шесть, двадцать? Чем больше вас будет, тем спокойнее мне. Я принимаю вызов! Но будьте уверены, что в октябре мы встретимся в Вене. Тогда и посмотрим, что станется с вашими русскими и прусскими друзьями. Рассчитываете на Германию? Вспомните девятый год. Чтобы держать в узде население, мне достаточно моих солдат, а князья хранят мне верность из страха перед вами. Хотите вооруженного нейтралитета? Хорошо! Пусть император даст слово, что не объявит мне войну до конца переговоров, с меня этого будет довольно.

Интересно, все эти расфуфыренные придворные и генералы все еще сидят в приемной? Наверняка. Он так привык, что его боятся. Но как привыкли они бояться его! О, вовсе не мороз сломил их физически и морально! Он лишь докончил дело. Что ж, небольшой урок ему не повредит.

— Мой государь император предлагает свое посредничество, а не нейтралитет. — Меттерних сделал несколько шагов к окну, просто чтобы убедиться, что ноги не откажутся ему служить. — Россия и Пруссия уже приняли его посредничество, дело за вами. Вы должны определиться сегодня же: либо вы принимаете мое предложение и мы назначим срок для переговоров, либо вы отказываетесь, и тогда император, мой государь, будет считать себя свободным принимать решения. Время дорого, армии нужно жить; через несколько дней в Богемии будет двести пятьдесят тысяч солдат, их можно разместить там на несколько недель, но не на месяцы.

Наполеон фыркнул.

— Двести пятьдесят тысяч солдат в Богемии? Вы хотите, чтобы я поверил в эти сказки? У вас найдется самое большее сто, и то еще боеспособных не больше девяноста тысяч.

Он пустился в долгие рассуждения о возможностях австрийской армии, включая в свои расчеты количество народонаселения, потери, понесенные в последних войнах, систему рекрутского набора… Часы пробили семь.

— Ваши данные неверны, ваше величество, — оборвал Меттерних это словоизвержение. — А между тем вы с легкостью могли бы раздобыть куда более точные и надежные сведения. Но дело даже не в этом. В обычное время армии составляют лишь малую часть населения, сегодня вы призываете под свои знамена весь народ. На целое поколение вперед! Я видел ваших солдат — это дети. Вы убеждены, сир, что вы необходимы своему народу, но разве народ не нужен вам? Что вы станете делать, когда и эта армия подростков исчезнет? Наберете младенцев?

В наступившей тишине слышалось только тиканье часов. Сумерки сгустились, но даже в этом неверном свете было видно, как побледнел Наполеон, как напряглось его лицо.

— Вы не солдат и не знаете, что происходит в душе воина! — рявкнул он. — Я вырос на поле боя; такому человеку, как я, плевать на миллион чужих жизней!

Он пнул ногой валявшуюся шляпу, она отлетела в угол. Меттерних прислонился спиной к простенку между окнами.

— Почему вы говорите это только мне, в четырех стенах? — спокойно произнес он, внутренне торжествуя. — Давайте раскроем окна, двери, пусть ваши слова прозвучат на всю Францию! Дело, ради которого я сюда прибыл, от этого только выиграет!

Наполеон метался по комнате, как запертый в клетку зверь; он слишком поздно осознал свою оплошность и теперь пытался поправить дело.

— Французам, которых вы здесь защищаете, не в чем меня упрекнуть, — говорил он. — Я потерял в России триста тысяч человек, это верно, но французов среди них было не больше ста тысяч, и я о них сожалею — да, очень сожалею. Прочие же были итальянцы, поляки и по большей части немцы.

Меттерних оскалил зубы в улыбке.

— Вы забываете, сир, что говорите с немцем.

Во взгляде Наполеона мелькнула хищная радость.

— Вы защищали французов, я вам ответил.

Он вдруг взял Клеменса под руку и начал прохаживаться с ним по комнате. На втором круге ловко наклонился и подобрал с пола шляпу.

— Не правда ли, Меттерних, я сделал большую глупость, женившись на австрийской эрцгерцогине?

— Поскольку вашему величеству угодно знать мое мнение, скажу откровенно, что Наполеон Завоеватель допустил ошибку. Но не Наполеон-политик и основатель империи.

— Так значит, император Франц хочет лишить трона свою дочь?

— Сир, император помышляет только о благе своей империи. Что бы ни уготовила судьба его дочери, он прежде всего государь и не колеблясь пожертвует своей семьей для блага Австрии.

— Так я и думал. Я знаю, что совершил огромную ошибку. Женитьбой на австрийской эрцгерцогине я надеялся оживить прошлое, соединив его с новыми временами, — предрассудки древних готов с просвещенностью нынешнего века. Я был неправ и вижу сегодня, как глубоко я заблуждался. Эта ошибка может стоить мне трона, но под ее обломками я погребу весь мир.

В гостиной стало совсем темно. Свечи не горели: никто не посмел их принести, потревожив тем самым императора. По-прежнему держа под руку Меттерниха, лица которого он разглядеть уже не мог, Наполеон подвел его к двери и взялся за ручку.