Екатерина Федорова – Под сенью проклятия (СИ) (страница 68)

И у меня отлегло от сердца.

Голову мне нагнул Рейсор по знаку Шуйдена. Учитель цорсельского подставил под мой подбородок горшок, из которого слил воду, сыпанул на макушку соль из солонки. Часть её застряла в волосах — но и ссыпалось немало.

— Все. — Услышала я голос Шуйдена. — Приступай, мой друг.

Время. Настало время.

Рейсор дернул меня за подбородок, задирая голову. Потом вгляделся в мое лицо. А я — в его.

— Я предлагать снашала фыколоть один глас. — Равнодушно сказал учитель церемоний. — Это делать деффка сгофорчифый быстро и фесело. Потом можно путет упрать кляп, задафать фопрос.

Верно говоришь, подумала я. Глаз — место тонкое, болезненное. Чтоб его повредить, силы надо чуть, а боль в глазу человека воли лишает напрочь.

Мирона меня когда-то учила дергать зубы. Показывала, как напрягать запястье, как складывать пальцы клювиком на рукоятях щипцов. Даже поленья в те годы каждый день велела колоть, чтобы руку укрепить. Здоровую, конечно, не усохшую. Зуб дергать — это тебе не занозу вытаскивать, тут сила потребна.

И мне уж приходилось у двух баб порченые зубы рвать.

Исполать тебе, бабка Мирона — вот и пригодилась твоя наука, правда, в деле страшном, бесчеловечном. Но уж коли я решилась супротивничать, так не отступлюсь. Пусть Рейсор знак от меня понесет на своем лице. И ему памятка, и мне утешенье.

А Ерше на заметку — если в один день знакомая деваха пропадет, а глаз у учителя церемоний повредится, тут дело явно нечисто.

Рейсор пробежался пальцами по своему поясу. Я вдруг заметила, какие у него пальцы. Крепкие, длинные, без волос. То ли бреет их, то ли шерсть на теле не растет, как это бывает у мужиков.

Ножичек, что Рейсор выудил из кожаной опояски, был мал, с мой палец, не больше. Но и таким человека измучить, как нечего делать.

Пора было. Я стряхнула с рук за спиной веревки, удержала их кончиками согнутых пальцев, чтоб не упали, выдавая мою свободу раньше, чем нужно. Привалилась лопатками к стене, задышала часто, словно вот-вот чувств лишусь.

А на деле дыхалку прочищала. Взгляд кинула на березовую ветвь, что валялась на полу. Ну, помогай, Кириметьюшка, защитница девичья.

Зажав в правой руке ножик, цорселец крепко взял меня за подбородок, обхватил пальцами щеки. Держа, стоя у двери, равнодушно отвел взгляд, Шуйден улыбался благодушно, вроде как не на кровавое дело смотрел, а в горницу пришел для урока. Зоряна присосалась к подаренной им склянице, глядела на меня жадно, пожадней, чем на ведьмовское действо, что перед этим творилось над Дольжей-рекой.

Напоследок дан Рейсор надо мной наклонился. Повел руку с лезвием к моему глазу, неспешно, вроде как забавлялся. А у самого в глазах при этом было пустехонько.

Рука моя метнулась ему навстречу, опережая нож. Пальцы я сложила узкими щипцами, все суставы напрягла, верхним ногтем на самый вверх зрачка нацелилась. Руку выбросила с напором, даже плечо вслед за ней пошло.

И сразу же после удара ощутила, что попала туда, куда нужно. Пальцам сделалось слякотно, душе мерзостно. Не травницкое это дело — лишать человека глаза. Пусть даже и цорсельца.

Рейсор взвыл, его рука с ножом слепо двинулась по воздуху, едва не задев меня. Свободной рукой он прихлопнул окровавленную глазницу. Глаз я ему не выбила, но повредила сильно.

Сердце в груди у меня билось, как у пойманной птицы — часточасто.

Пока прочие не опомнились, я одним пальцем сдернула вниз вонючую тряпку, затыкавшую мне рот. Ухватила руку цорсельца с ножом, рванула её к себе и укусила. Зубы от рождения мне достались крупные, во рту не помещались, даже губы над ними смыкались с трудом — а тут все это пригодилось. Руку я прокусила до сустава. Он завопил во второй раз, пальцы разжал, ножик у него выпал.

Я отпихнула его руку от себя и сунулась вниз, на пол, ловя крохотную рукоять. Краем глаза заметила, что в горнице все ожили, отойдя от изумления — Держа рванулся ко мне, вытаскивая из-за пазухи длинный нож, Шуйден выхватил из штанов темную скляницу, сыпанул чего-то на ладонь, закрыл глаза. Колдует по-ихнему?

Рейсор смолк, покачнулся, махнул укушенной рукой, отступил назад.

А Зоряна смотрела как зачарованная — но не на меня, а на окровавленного Рейсора.

Я сидела на карачках на полу, и времени было в обрез. Или Держа меня сейчас заколет, или Шуйден заколдует. Сердце в груди трепыхалось бешеными толчками, надо было решать.

Я выбрала Шуйдена. Прямо с карачек, на четвереньках, по-собачьи, рванулась в правую сторону, к корзине с горшками. На то, чтобы встать да разогнуться, уже не было не времени, ни сил.

По хорошему, конечно, следовало бы сначала соль в воду насыпать, под нос цорсельцу сунуть, а потом уже заставить поглядеть.

Да только и на это требовалось время, которого у меня не было. Поэтому я, не мудрствуя, двумя руками ухватилась за горшки и швырнула их с пола в голову Шуйдена. Оба вместе, разом. Видать, от испуга мне уж начало чудиться — потому что на миг показалось, будто плывет по горнице длиннющая белесая паутина. Начинаясь одним краем от лица Шуйдена, а другим скользя по воздуху.

Оттуда, где я на пол перед Рейсором упала, к тому месту, где сейчас сидела.

Два горшка с гулким звуком раскололись об лоб Шуйдена, и чудиться мне тут же перестало. Учитель цорсельского покачнулся — оно и верно, горшки не семки, как в лоб вдарят, так на ногах не устоишь.

Только мне уж было не до Шуйдена, на меня шел Держа. Умно шел — ноги чуть расставив и согнув, нож опустив вниз. Как к раненому волку подступался. За ним шагал пришедший в себя Рейсор, из-под закрытого багрово-синего века лилась кровь. Укушенную руку он держал на весу, а уцелевшую правую загодя сжал в кулак.

И тут Зоряна завизжала, да так, что я оглохла. Рейсор, Держа, я — все уставились на королевишну. И с чего это она дурью орет?

Несколько мгновений ничего не происходило, а потом дверь в горницу распахнулась, с размаху ударившись об стенку. Сначала я разглядела только сапоги, что мелькнули на пороге. Все прочее от меня заслонял Держа.

Все изменилось как-то враз. Блеснула в воздухе сталь — кто-то шибанул Держу по затылку рукоятью длинного меча. Он покачнулся и упал, не дойдя до меня каких-то двух шагов.

А за ним оказался Ерша, за спиной которого толпились ещё жильцы. Пока я глядела, чувствуя, как по лицу бегут слезы, курносый двинулся вбок. Мазнул, не глядя, по лицу Рейсора открытой пятерней той руки, что была свободна от меча. Тот запрокинулся на пол, бессильно махнув кулаком по воздуху.

Зоряна все визжала, повернувшись лицом к правой половине горницы. Хоть визг у неё звучал уже потише. А рукой, свободной от скляницы, королевишна перед собой помахивала.

И хоть смотреть на Ершу было не в пример приятней, я все же обернулась. Курносый, скользнув по мне взглядом, тоже развернулся вправо.

Шуйден стоял на полу на обрубках ног — выше тело есть, а ниже уже нет. Вокруг него по полу разливалась лужа воды, даже одежда почему-то истаяла.

Сработала соль с водой? Как да почему, мне было неведомо. Может, дело в том, что цорселец колдовал, когда я в него швырнула горшками. А может, Шуйден все-таки раскрыл глаза напоследок.

Ерша тем временем бросил одному из жильцов:

— Убрать отсюда королевишну. В покои королевы её — и девок позовите, пусть присмотрят.

Потом он шагнул к тающему на полу учителю, присел у самого края лужи. Шуйден дышал со свистом, неверяще и с ужасом глядя на воду. При скрипе сапогов Ерши по полу цорселец повернул лицо в его сторону, бросил с ненавистью:

— Ничего не скажу. И не спрашивай. Я верю. то есть верил в процветание Цорселя. Рано или поздно мы получим то, что по недосмотру Фрориса досталось вам. Мне все равно умирать, так умру же с честью.

— А я ничего и не спрошу. — Холодно ответил Ерша. — Нужный мне ответ — ты ли тут озорничал двадцать лет назад — я и так скоро получу. Как только ты истаешь.

Он оглянулся на меня через плечо. Стало быть, и он в Шуйдене заподозрил того колдуна, что наслал проклятье на королевский дворец. И ждал сейчас того, что ждала я.

Смолкшую Зоряну вывели из горницы под руки. С почтением вывели, отчего мне по сердцу царапнуло обидой. Один из жильцов подобрал с пола березовую ветвь.

— Это моя. — Прохрипела я. — Оберегом была. не трожь.

Он понятливо кивнул, осторожно положил ветвь на лавку, где я совсем недавно сидела.

Держу и Рейсора повязали все теми же тонкими черными веревицами, что я видела прошлый раз на Рогоре. Ерша, отвернувшись на миг от Шуйдена, распорядился:

— Этих поддержим тут до темноты. Ни к чему их выставлять на погляд, слухи множить. И без того болтать будут.

Потом глянул на цорсельского мага — без злобы, даже с сожалением. Спросил медленно:

— Может, передать что-нибудь вашему Вухсеру? Семье последние приветы али ещё чего.

— Вот он, истинный тутеш. — Процедил Шуйден, выдыхая каждое слово с трудом — таяние уж подбиралось к пояснице. — Не смей меня жалеть! Я тебе враг, ты меня должен ненавидеть. До последнего.

Ерша сказал спокойно:

— Я над мертвяками не изгаляюсь. И ненависти к ним не чувствую. А ты уже мертвяк.

— Мы ещё при. — Прохрипел Шуйден.

И смолк, выпустив два длинных свистящих вздоха — таяние перевалило за поясницу. Потом и грудь начала исчезать на глазах, словно в половицы уходила. Ерша встал, отступил от края быстро растущей лужи, глянул на меня: