Екатерина Федорова – Под сенью проклятия (СИ) (страница 56)
Покрой у разодранного и залитого кровью кафтана разглядеть было невозможно. Но с одного плеча свисала тряпочка в оборках. Белая в тех местах, где её не залило багровым. Ни дать ни взять полуотодранный воротник цорсельской рубахи, какие Зорянины учителя поддевали под свои кургузые полукафтанья. Не из наших был мужик.
Выговор у него тоже оказался иноземный — тутешские слова он выдувал в нос, пришептывая на конце.
— Я вареский посол, Лютек Калесци, любезная дана. Или госпожа. Не могу знать имени. — Мужичонка вдруг расплакался, всхлипывая и баюкая у себя на груди перевязанные руки.
Варесия, вспомнила я, это страна между Цорселем и Положьем. Небольшая такая, по словам дана Вергеля, учителя истории. А по словам той же Арании, наоборот, немалая. И кому тут верить?
Однако не об этом мне следовало думать, а о том, какая корысть чужестранному мужику в убийстве Морисланы. Зачем он на неё взъелся? Если он в том виноват, конечно.
Я оглянулась на госпожу сестрицу — злой оскал с её лица уже сошел, сейчас она хмурилась. Сокуг снова похлопал пленника по макушке, на этот раз посильней — так, что тот затрясся всем телом и смолк. Сказал внушительно:
— Кто не хочет лишней боли, должен не хныкать, а отвечать, когда его спрашивают.
— Да что вы тут творите, изверги? — Не выдержала я.
И слова рявкнула не абы как, а голосом бабки Мироны. Каким та разговаривала с нашими мужиками, если те куролесили да мордобоем баловались.
Не подумавши крикнула, конечно. Услышав мои слова, вареский посланник снова начал всхлипывать. А Сокуг в ответ дернул его за культю, защемив конец пальцами. Хныканье перешло в вой.
Умолк Лютек Калесци лишь тогда, когда норвин опять потянулся к перевязанным рукам. А у самого в лице ни одна жилка не дрогнула.
Ох и возрадовалась я в тот миг, что не приворожила его к Саньше, как та просила. Нешто сама Кириметь-кормилица руку мою отвела? Рази ж это мужик? Нелюдь он, похуже зверя лесного. Вон Ерша, и тот подобрее будет. Хитрый только, и на баб обиду затаил.
Верно бабка Мирона говорила — не суди яблоко по красному боку, не попробовав.
— Пытали мы его. — Холодно сказал тем временем Рогор. — Уж извини, госпожа Триша, но мы, норвины, не как вы, тутеши. Саможорихой не балуемся. Мы, как наши прадеды, ножом прорезаем путь для правды наружу — из слабого тела с подлой душой.
Арания, стоявшая рядом, чуть шагнула вперед. Сказала чужим голосом:
— Слышь, Тришка, нету у нас времени на всякую болтовню. Нам ещё во дворец возвращаться. Пытали, не пытали. он убивец, что ж ему теперь, сказки рассказывать? А ты, господин вареский посол, изволь отвечать. Ты убил мою мать, Морислану Кэмеш-Бури, в девицах Ирдраар?
Пленник молчал, испугано тараща глаза на Аранию. Сокуг рядом с ним шевельнулся, вареский посланник взвизгнул:
— Я! Я её убил, признаю, все признаю, пресветлая госпожа.
— Под пыткой и не в таком признаются. — Хмуро бросила я.
Не нравилось мне все увиденное. Госпожа сестрица глянула через плечо в мою сторону, сдвинула брови на переносице. Спросила голосом, который вдруг истончился:
— Зачем же ты её убил, потрох смердячий?
Лютек Калесци со свистом втянул воздух и закашлялся. Рогор заявил напористо:
— У таких, как он, всегда есть повод кого-то убить. А долг детей — отомстить тем, кто оборвал нить жизни их родителей.
— Госпожа! — Вдруг взвизгнул Лютек. — Я не убивал! Пытали.
Сокуг двинул рукой, вареский посол осекся, тоненько завыл. Рогор сказал угрюмо:
— Снова врешь? Со мной по-другому пел.
Рука Сокуга все ещё лежала на культе Лютека. Тот слабо вскрикнул:
— Твоя правда, господин, лгу я! Сам я сгубил ту Морислану, по злоумышлению моему..
Арания отступила ко мне, я приобняла её за плечи.
Меня и то трясло, хоть я, помогая Мироне, навидалась всякого. И всяких — болящих, кричащих, порванных, израненных… Бывало, хаживала по локти в крови. А Арания к такому не привычна. Взялась играть в норвинские игры, да оказалась слаба. Её не просто трясло — у неё аж жилы на шее вздулись, лицо потемнело от нехорошего румянца.
Мала все-таки Арания для такого. Додавит её Рогор до того, что она выплатит ему легед — а ведь норвины ради бельчей невиновного сгубят, по всему видать. Ах вы, щуровы дети…
Гляди за ней, сказала Морислана в тот последний день, когда ещё говорила. Убереги. Как не крутись, а придется мне старшей быть.
Я потрепала Аранию по голове, шагнула вперед, отодвигая себе за спину — пущай постоит в сторонке, успокоится. Рявкнула на Сокуга:
— А ну отойди! Отойди, кому говорю! Не замай мужика!
Тот глянул непонимающе.
— Ужо я на вас управу найду. До самого короля дойду, слышите?
— Срывая голос, пообещала я. — А мне и идти недалеко — чай, в кремле теперь живу, на один поверх повыше короля. Что, жадюги бесстыжие, одни бельчи в глазах мелькают? На все готовы, лишь бы легед содрать? Вы что тут вместо убивца нам подсовываете? Случайного прохожего?
Рука у Сокуга зачем-то легла на рукоять тесака.
— Ты это дело оставь. — Посоветовала я, стараясь, чтобы дрожь из коленок не пробралась в голос.
Даже улыбнуться попыталась, чтоб казаться поуверенней. Только губы не гнулись. Расхлюпалась бы, но уж коли взялась орать на мужиков, слабину давать нельзя. Так бабка Мирона говорила.
Поэтому я подбоченилась и сказала нагло:
— А ты за ножик, Сокуг, не хватайся, не пужай девок, мы пуганые. И запомни — бельчи все одно не с нами, так что нахрапом ты их не возьмешь. Меня с Аранией королевишна только на время отпустила. Коли до вечера не вернемся, жильцы нас искать кинуться. И в Олгарской слободке скажут, с кем мы в лес поехали. А уж через твоего дружка и на тебя выйдут.
Не больно я и врала, если вдуматься. Королевишна, конечно, ради нас и бровью не поведет. А вот Ерша точно искать будет. Не ради меня — ради тайн всяких.
Имя его, пусть и не высказанное, а лишь промелькнувшее в думках, придало мне сил. Смелей живется на свете, если знаешь, что тебя есть кому искать, случись что. Особливо, если это мужик. Да ещё при мече, не страдалец какой-нибудь.
Рогор кашлянул.
— Зачем так кричать, госпожа Триша? А про жильцов ты к чему? Мы тебе и госпоже Аранслейг не враги. А варесцу ты не верь — врет он, вину с себя отводит. Увидел молодых девиц, вот и хитрит. Все знают — девки народ жалостливый.
Я топнула ногой, перекосила лицо пострашней. Сокуг отвел взгляд, убрал руку с тесака.
— Скажи мне лучше вот что, Рогор. Ты этого человека подозревал с самого начала, ещё не зная про зерно для пирожного, так?
Почему?
— Долгая история, госпожа Триша. — Туманно ответил Рогор.
Я развернулась к нему с перекошенным лицом. Он поспешно сказал:
— А мы все равно никуда не торопимся. помнишь, госпожа Триша, ту бабу, которую ты лечила? Парафену? После того случая госпожа Морислана велела разузнать о приезжих. Один из тутешей, что в Неверовке служат, по её приказу это сделал. Как раз тогда в Балыково заезжал один купец. Одет он был по-вашему, по-тутешски, но говорил чудно, как сказала чернавка с постоялого двор. И товара, как это заведено у купцов, у него при себе не было. Ещё одно люди заметили — купец тот ни с кем не торговал, ни рядился. С ним были двое, прислужник и какая-то старуха. Причем уехали они из Балыкова как раз в тот день, когда Парафену нашли на опушке.
Он замолчал. В наступившей тишине Сокуг подтвердил:
— Да, это было так.
— Одна зацепка осталась. — Довольно заявил Рогор — Конюх на постоялом дворе запомнил клеймо на лошадях. Две поперечные черты в круге. Поэтому, когда отравили госпожу Морислану, я прошелся по торговцам лошадьми в Чистограде. Клеймо оказалось известное, купца Дудяши. Он лошадей продает, а потом, если что, принимает обратно. За меньшую денежку, конечно. Говорят, зарабатывает на этом даже больше, чем на прочей торговле. Хорошее дело. Кто не имеет своего коня с возом, тот у него берет, а потом.
— Что сказал Дудяша? — Оборвала я Рогора.
Норвин обиженно выдохнул. Провозгласил громко:
— Что как раз в те дни, в конце месяца черемшаня, он продал двух лошадей и легкую господскую повозку господину варескому послу. А потом принял все обратно. Ещё удивлялся — куда варесец на шесть дней уезжал? До Варесии только в один конец конному две седьмицы тащится. А своей родни в Положье у посла нет — тут варесцы не живут.
Я молча слушала. Рогор с гордостью продолжил:
— Я с самого начала все сообразил. У самой Парафены какие тайны? Значит, саможорихой её накормили из-за госпожи Морисланы. Вот у той тайны имелись, да будет она счастлива в чертогах луногрудой Трарин. А кому нужна смерть госпожи? Ответ один — тому, кто за её тайнами охотился. Потому я и сказал тебе когда-то, госпожа Триша, что Ерислана тут ни при чем. Она с госпожой Морисланой только из-за сына могла схлестнуться. Но чтоб подсылать кого-то к Парафене.
Больно уж просто все у Рогора выходило. Просто — и нескладно. Зачем убивать Морислану, если все тайны от Парафены уже вызнаны? А если не вызнаны — тогда тем более зачем?
— Потом я вышел на торговца сахарным зерном. — Радостно сказал норвин. — И дальше, через прислужника, снова вернулся к дому вареского посла. Так Ргъёру Хафсону улыбнулась удача. А вместе со мной и моему другу, Скъёгу. Потому что легед, который я получу от госпожи Аранслейг, мы поделим.
— Я поняла, Ргъёр Хафсон. — Сказала я, стараясь выговорить норвинское имя в точности так, как выговаривал его сам Рогор.