Екатерина Федорова – Под сенью проклятия (СИ) (страница 20)
— Ох, лепота! — Шепотом ныла рядом Арания. — Вот бы мне такое! А то меня то в тутешское, то в олгарское рядят, и никакой тебе перемены. Вот выйду с-под маменькиного крыла, сошью себе справы на цорсельский лад. Пройдусь такой же павою!
Я, не слушая её, глянула дальше. За королевской семьей и ведьмой шли восемь мужиков в богатых одеждах, большей частью немолодые, с широкими спесивыми лицами. На двоих надеты олгарские расшитые душегреи. Восемь положских верчей, подумала я. Следом шагали ещё люди, среди них мелькнуло бледное лицо Морисланы.
Вышедшие заполнили то место, что оставалось в разрыве людского кольца. Госпожа матушка вдруг очутилась рядом с нами, требовательно глянула мне в лицо. Случайно или нет, но тогда же я заметила в толпе черноволосого тутеша, что сидел на пиру рядом с Тереном. Стоял он неподалеку, смотрел на царскую семью, как и прочие — только ухо было повернуто к нам.
— Ну и славно же мы посидели на пиру, тетушка Морислана! — Я улыбнулась. — Сестрица Арания самый сладкий кус со мной делила, меня, сироту, угощала. Тут напоследок вкуснючими пирожными оделяли — так я ей за то свое отдала, оно потолще да повкусней показалось. Как могу, так и плачу вам за милость, уж не обессудьте!
Морислана соизволила улыбнуться. На лице её словно что-то отмякло. Тут из толпы гостей, что теснились за верчами, кто-то завопил:
— А ну, пляски давай! Потешим короля-батюшку, королеву-матушку! Давай, ребятушки! А кто первый в пляс, тому перстень враз!
С верхних окон дворца запели дудки, рассыпались трелями балалайки. Им ответил бубен, зачастил, выводя плясовую. С той стороны людского круга в центр вылетел светловолосый парень в желтой, как одуванчиков цвет, рубахе. Вдарил подкованными каблуками по камням, прошелся в переплясе, рассыпая звонкую дробь. Пропел:
— А хожу, гляжу, красну девицу ищу! А выходь, станцуй со мной, я парнишка холостой!
Под крики и хохот кто-то вытолкнул ему навстречу крупную деваху в богатом парчовом платье. Та сначала замерла, но парень отбил перед ней каблуками задиристое дробное коленце — и она поплыла по кругу, выгнув спину, раскинув руки лебедиными крылами. На лицо, склоненное набок, упали волны темно-русых волос. Парень шел следом, топоча камни, отзывающиеся гулким стоном.
Вслед вышла ещё пара, и ещё. Заводиле в желтой рубахе, когда собрался выходить из круга, со стороны верчей кинули перстень. Тот поймал, нанизал на палец и скрылся в толпе.
Плясали долго. Парные пляски сменил мужской перепляс, разухабистый и страшноватый. Потом балалайки и бубны смолкли, дудки запели нежно, сладко. В раздавшийся круг вышли девки. Морислана вытолкнула к ним Аранию. Та пошла охотно, бляхи, навешанные на косу, звенели на каждом шагу. В хоровод встали и тутешские девки, и олгарские, и норвинские. Заскользили яркой цепью, закружились, сложили четыре круга — один внутри другого.
На небе уж разгорался закат, скрытый от людей на площади темной громадой королевского дворца. Косые лучи красили алым цветом верхушки кремлевских теремов. А девки пели:
Я такую песню не знала, а потому заслушалась. Однако вокруг, куда ни глянь, все болтали да хихикали. Лишь Морислана, как и я, стояла молча, не сводя глаз с Арании, кружившейся в хороводе.
— Ну, хорош тоску разводить! Тут госпожа ведьма желает мастерство показать! Брысь, девки! — Рявкнул неожиданно тот же голос, что призывал начать пляски.
Я вытянулась в струнку, ища глазами бабу в черном. Ведьма покажет мастерство? Вот уж свезло так свезло! Увижу в деле ведьму чистоградскую, да не какую-нибудь, а главнейшую!
— Я не спешу. — Простуженным голосом заявила ведьма в наступившей тишине. — И с радостью бы дослушала.
— Да ты что, матушка! — Разорялся все тот же голос. — Ведь вечереет, как мы твои чудеса увидим? Мы ж не мыши летучие!
— И впрямь. — Поддержал его бабий голос — то ли самой королевы, то ли королевишны. — Уважьте, госпожа Аленьша, покажите, что хотели. Скоро уж ко сну идти.
Толпа заволновалась, всколыхнулась — девки возвращались к своим мамкам-родственникам. Арания встала рядом, шепнула:
— Ох и люблю хороводы! Правда, песни у нас все старые. Бают, в Ламаньском верчестве другое поют, есть там такой певец-затейник. вот бы его послушать!
Морислана одарила её взглядом — ровно крапивой хлестнула. Арания смолкла, надувшись.
Черная фигура меж тем скользнула в центр круга, вскинула руку. Все затихли.
— Сначала старое. — Все тем же хрипловатым — с простудой — голосом сказала ведьма.
Появился прислужник с большой крытой корзиной и пучком лучинок. Отдал лучинки ведьме, сунул руку под крышку и выпустил голубя.
Птица вспорхнула, ушла в вышину. Поймала на белое оперенье закатное зарево, словно в кровь окунулась. Ведьма подкинула одну из лучинок, подставила под неё ладонь с распяленными пальцами — та застыла в воздухе, подрагивая. Потом баба в черном вскинула голову, едва заметно повела пальцами. Лучинка исчезла, а через мгновенье горлица курлыкнула и упала вниз. Точнехонько в круг на площади.
Кое-кто, как и я, ахнули, но большая часть толпы молчала. Арания глядела со скукой, словно такие чудеса были ей не в новинку. Лишь Морислана смотрела на ведьму, не отрываясь. На бедную горлицу госпожа матушка не глянула.
На следующий заход прислужник выпустил уже трех голубей, потом шесть. Ведьма метала каждый раз по нескольку лучинок — три, шесть.
— А теперь новенькое. — Хрипло объявила баба в черном, когда десять птиц улеглись на круг.
Перешептывания, какие были, враз смолкли. Белогубое и белобровое лицо, словно выточенное изо льда, озарилось улыбкой. Страшной такой, с натугой. Вроде как лед на реке треснул.
Давешний прислужник ушел, на смену ему в круг ступил другой. В небо выпустили ворона. Он хлопнул черными крыльями, метнулся вбок.
Ведьма выцелила его белым пальцем, странно так сказала:
— Хлоп!
И черный комок упал с неба. Почему-то по наклонной, на самый край круга. Разлетелись перья, пахнуло горячей волной смрада — словно что-то стухло.
— Прощенья просим, госпожа Ерислана. — Неспешно сказала ведьма.
И я увидела, что плюхнулся-то ворон у самых ног крупной бабы в платье цвета смолы и пламени. Т а стояла, окаменев — глаза прищурены, губы чегой-то дергаются.
— Ежели ворон вам платье подпортил, пришлите его к нам в Ведьмастерий, мы все поправим. — Все так же неспешно предложила ведьма. — Платье, конечно, не ворона — того уж не воротишь. Сами понимаете, волшебство новое, необъезженное. Бывает, чего уж там.
— Я понимаю. — Через силу выдавила Ерислана. Она тоже вроде как простыла, голос хрипел. — Ничего, у меня другие платья есть.
Ведьма зарастила трещину-улыбку на своем лице, скрипнула:
— Честь и хвала верчу Медведе, что держит жену в довольстве. Прощевайте, люди положские. Теперь уж только на Свадьбосев увидимся.
— Прощевай, госпожа ведьма! Бывай поздорову! — Хором отозвался круг.
И расступился, пропуская страшную высокую бабу в черном. Вслед за ней развернулся король, тоже собираясь уходить. Несколько голосов закричали здравницу королевской семье.
Морислана схватила одной рукой меня, другой — Аранию, и потащила нас из толпы. Ко дворцу верча Яруни.
Глава седьмая. За пиром похмелье
В тереме госпожа матушка отослала Аранию отдыхать, а мне взмахом руки приказала следовать за ней. Я и пошла.
Пока нас не было, в покоях навощили полы. Пахло медом, подошвы липли к полу, доски поскрипывали. Алюня спешно зажигала в горницах свечи — солнце уже закатилось за окоём, сгущалась темень. Морислана, поджав губы, выждала, пока прислужница не покончит со свечами. Наконец девка выскочила за дверь — и Морислана тут же спросила:
— Что было на пиру?
Я пересказала, не забыв упомянуть про помощь господина Дюжаты. Добавила:
— А опоить ихнего наследника просто. Я уж присмотрелась.
Ложки дырчатые, навроде вил, у всех гладкие, из олова — а у Согерда с мамашей золотые. И каждый штырь завитком идет. Можно намазать приворотное по завитухам, на золоте зелье незаметно. Одно плохо, много не намажешь, так что меру приворотного придется давать не сразу, а в несколько разов. Потом.
— А потом, — перебила меня Морислана. — Надо завести его в храм Киримети прежде, чем Ерислана заметит случившееся. В этом главная трудность. Я поняла. Что ж. Верч Медведа из тутешей, и Согерд по отцу верует в Кириметь. А великая богиня-кормилица разрешает супругам порушить семью, только если этого желает жена. Это в тутешской вере мне нравиться больше всего.
Она выпрямилась, поморщилась, потерла правый бок.
— Ещё нужно найти человека, который намажет вилцы наследника приворотным зельем. Ну а прочее по ходу дела. Неплохо. Весьма неплохо. Ступай.
Морислана махнула рукой, высылая меня из горницы. Но я не пошевелилась.
— Перед пиром вы обещали назвать имя моего отца, если все пройдет хорошо.
Морислана опять сморщилась, да так, что на лбу появилась непривычная для неё морщина.