Екатерина Федорова – Милорд и сэр (страница 29)

Неровно вспыхивая, разгорелся тускло-синий свет. Серега сидел в самой натуральной могиле — кругом нависали косыми пластами сырые земляные стены. С них капало. Было полное ощущение того, что вот прямо сейчас все и обвалится. И на нем кончится грозная слава рыцарской могилы. А земляные пласты прикроют его, слабо копошащуюся мошку, на дне чужого страшного склепа. Прикроют и придушат…

— Не боись, — сурово повелел голос, — тыщи лет до тебя стояло и дальше простоит. Видишь сундук с алыми отметинами? Запертый на рогульку?

Серега покивал. Сундук и вправду просматривался в синей полутьме. С левой стороны.

— Ступай к нему, — громыхая грозовыми раскатами в тесном склепе, повелел голос, — сымай рогульку…

Серега послушно подошел, послушно снял, протянул было руку, чтобы поднять крышку, но передумал. Невежливо было как-то — лазить по хозяйским сундукам, без прямого на то разрешения хозяина.

— Усек, что крышку-то поднимать я тебе не говорил? — прогромыхал незримый призрак. — Ха-ха! Молодец. То, что там лежит, тебе все равно без надобности. Яндвер велома — трагический доспех. Тот, кто его надевал, непременно погибал, принося победу своим сторонникам. В любой, даже заведомо проигрышной битве. Прежде, бывало, сеньоры очень любили подсовывать его своим вассальным рыцарям. Чего не сделаешь ради победы… Рогульку-то взял? Это она и есть. Иди. У меня тут все сплошь раритеты. Вон и сундук, в котором сей доспех покоится, тоже. Против воров раритет. Кто его раскроет, не будучи при этом хозяином, тот тут же и страшною смертию помрет… Вот открыл бы ты, не дожидаясь слов моих, так и тоже бы… Так что топай, топай давай. У меня тут много еще чего валяется. Запнешься ненароком, а очнешься уж в краях запредельных… Хотя и это не так уж плохо. Даже хорошо. Мою бы старую душу туда, да на вечный покой. Эх! Нет же, насовали своих гадостей — мол, ты, Геркай, умница, воин хоть куда! Так что сторожи давай. Вот и сторожу. Вечно. Не пускаю самые гадкие из раритетов обратно в мир…

Снова рвануло сырым холодным ветерком. И Серега очутился снаружи могилы. На жарком летнем пойменном лугу чужого мира.

Пасели, все трое, радостно повернули к нему лица. Вернее, лики, с которых они уже сбросили маски людей. На Серегу глядели морды в отвратительных мертвенно-синюшных складках, змеящиеся губы, гнойные провалы вместо глаз.

— Н-ну что… отдал? — зашипели разом все трое.

— Ага, — коротко сказал Серега. И, сглотнув тошнотворный комок, подкативший к горлу от лицезрения кошмарных рож, добавил: — Дамы, не могли бы вы мне оказать еще одну услугу… Если вдруг я пришлю к вам сюда одного человечка, займетесь им лично?

— Ах шутник, — прокурлыкала неведомо какая из паселей — со сбрасыванием человеческих ликов между ними исчезли все различия. Не было больше ни бальзаковского возраста дамы, ни юной чаровницы, — н-но уважительный. Конечно, малыш. Мы вами всеми занимаемся, всеми человечками…

Стражники, почесываясь и зевая, вольготно возлежали на верхушке того самого холмика, где он их покинул. Заметив Серегу, все разом повскакали, кинулись ему навстречу. Правда, далеко бежать не рискнули — долетели только до подножия холмика. И встали там как вкопанные, зачарованно уставившись на него. С традиционно так отвисшими нижними челюстями…

— Привет! — еще издали помахал им рукой Серега. — Боец спит, служба идет, так, что ли?

— Ты… — выдавил наконец мордатый старшой. — Ты… Как? Откуда? Все же ходил туда… или нет?! Милорд же тебя…

— Не надо о нехорошем, — наставительно сказал Серега. — Люди должны о приятном тоже беседовать. Вот ты, например… Ты из какого села?

— Верлофф, — прохрипел мордатый, — а… что?

— Как с этим обращаться — и ума не приложу, — задумчиво протянул Серега, — так, что ли…

Он взял рогульку за два конца, торчавших пониже раздвоинки. Передний удлиненный сучок, приподнявшись кверху, тут же дрогнул. Прямо как у рудознатцев. Или у искателей воды… И заколыхался волнообразно, без всякого участия в этом процессе Серегиных рук.

— Э-э… Мне бы всю эту компанию — но без меня — отправить в некий Верлофф…

И стражников милорда Жанивского как корова языком слизнула. Подножие холма перед Серегой было чистеньким. И девственно пустеньким — от людей, имеется в виду.

— Вот и ладненько. Молодца, словом, — сказал Серега рогульке. И та медленно так качнулась. Словно бы принимая комплимент и записывая его на свой счет. — А теперь, милая, меня самого в замок Жанив, желательно прямо в покои эльфевы Лизы…

В отличие от переносного аппарата неизвестного устройства милорда Жанивского, спрятанного от пытливых глаз в темной комнатке, при работе рогульки триколорного свечения не возникало. Просто был здесь — и вдруг стал там — в комнате, до безобразия разукрашенной зелеными бархатами и шелками всех оттенков. И статуэтками. Серега пригляделся — точно, скульптуры, все до одной, изображали только одну натуру: а именно милорда Жанивского в разных размерах и позах. И был он в разных позах и без поз… Окошко в комнате, похоже, выходило во двор. Потому что на нем красовались наглухо закрытые ставни.

— Вот мы и на месте, — ласково сказал Серега рогульке. — Осталось только покликать бедную Лизу. Мадам Эльлизра! Лизонька, короче!

Шелестнуло. Он обернулся.

Сзади, прямо за его спиной, в глухих занавесях зеленого бархата была дверца, сейчас распахнутая. И в дверном проеме, потрясенно глядя на него, стояло самое чудное создание. Зеленовласое и с небесно-голубыми глазами…

— Ты кто? — в достаточной степени враждебно спросило зеленовласое видение. И Серега враз очнулся:

— Э-э… Девушка. Дама… Эльлизра?

— Я тебе не Эльлизра, смерд, — важно бросила девица, — а принцесса эльфийской крови. Ее величество Великая Дама Эльлизра!

— А почему ж не высочество? — как-то машинально бросил он. — Величество — это ж, как я помню, только для тех, у кого и коронация была, и прочие делы… На тему короны.

— Будет, смерд! — злобно взвизгнула бедная Лиза. — Все будет! Через три дня я стану королевой как эльфов, так и всех людей! А сейчас — что ты здесь делаешь? Как смел ты в мои покои заявиться?

— Э-э… Ее… ваше величество, — поправился он, — ваш батюшка там о вас очень даже дюже беспокоится. Вот и попросил, знаете ли, заскочить проведать…

— Ах, папаша, — скривилось зеленовласое видение в брезгливой мине. И уничтожающе так сделало ручкой. — Привет старику. А теперь пшел вон, быдло! Никуда я с тобой…

— Бедная Лиза, — вздохнул Серега. И взял рогульку за ее рабочие сучки. — Короче, совсем, совсем бедная…

— Не-ет! — отчаянно завопила девица Лизка. — Оно на меня не подействует!

Конец ее тирады звучал уже в том самом регистре, которым его как-то оглоушила девица Эльфирра… попросту Фира, так? И он торопливо выкрикнул:

— К папаше ее… в Эльмир и на Эльрра!

И дико вопящая фурия исчезла. Только чуть колыхнулись изумрудные занавеси.

— Ну а теперь — очередь милорда, — сказал Серега одной из скульптур. Той, на которой его высокоблагородие протягивало неблагодарному миру виноградную гроздь… или, во всяком случае, гроздь чего-то такого, шибко напоминавшего Сереге виноград. Сказал и пошел искать лестницу. Надо думать, девица Эльлизра размещалась на верхних этажах этого бельведераво-лесочке. Девица на высокой башне — это, знаете ли, прямо-таки феодальная традиция…

Лестницу он нашел довольно быстро — она находилась прямо супротив дверей в дамские покои. И действительно, этаж, на котором разместили эльфеву Эльлизру, был последним в здании — все пролеты лестницы заканчивались прямо здесь, у его ног. Над головой был уже только потолок. Он двинулся вниз, осторожно, замедленно, стараясь ступать как можно тише. И то и дело прислушиваясь — не идет ли кто? Ему, надо отметить, повезло. Он благополучно спустился вниз, так и не встретив на широченной лестнице ни единой души — то ли и впрямь замок Жанив был настолько… малолюдным, то ли просто подниматься вверх всем прочим, кроме господ, было запрещено. Дабы не потревожить Великую Даму Лизку. Лиза, Лиза, Лизавета, я люблю тебя за это… И за это, и за то…

Пустынный первый этаж. И распахнутые двери напротив, а в них, как в раме, разворачивается действо, столь типичное для замка Жанив. Типичное, судя по поведению действующих лиц. Кои не суетились, не носились с испуганными или хотя бы просто растерянными лицами, а вполне даже радостно лицезрели и участвовали в происходящем…

Напротив широких двустворчатых — и карета въедет — дверей располагался тот самый пятачок, на котором в прошлый раз Серега чуть было не удостоился счастья поучаствовать в сжигании человека на кресте. И потом чуть было и сам не угодил на место осужденного… В этот раз декорации повторялись в точности — опять торчал посредине пятачка крест, точно также к нему уже и привязали несчастного, подносили сбоку вязки соломы…

А рядышком гоголем прохаживался милорд Жанивский. Как всегда, в зеленом. Правда, костюмчик на этот раз был уже другой — успел сменить, сволочь… Свеженький, чистенький. Не то что он — после того луга весь потный… и передрожавший от страха. Вот, значит, как?! Его — в пасть паселям, кои, если он только правильно все помнит, обожают пожирать народишко прямо живьем и еще имеют при этом пакостную привычку не торопиться, откушивать по частям и заботливо удерживать при этом человечка как при жизни, так и при сознании. Как говорила Клотильда, седмицу — неделю по-нашему — будешь жив, а они все это время тебя по частям будут изничтожать, по кусочку тела срезать для прокормления… Его — туда, на прокорм этим тварям, а сам — сюда. Ванну для милорда, костюм для милорда и развлечение для милорда. Которое милорд, по всей видимости, лишь отложил. Из-за Сереги. Маньяк вы, милорд Жанивский, маньяк и садист…