Екатерина Дроздова – Богоявленское. Том 2. Смута (страница 14)

И с миром утвердилась связь, −

И только с нежною улыбкой

Порою будешь вспоминать

О детской той мечте, о зыбкой,

Что счастием привыкли звать!

Ксюша читала стихотворение Александра Блока под прелестную игру Натали на фортепьяно. Ото дня ко дню Ксюша становилась всё грустнее и грустнее, и серые глаза её, казалось, совсем потухли. Она терзалась печальными мыслями. Ксюше казалось, будто все те надежды и мечты, которыми она жила всего год назад, оказались ложными. И, что этой всеобъемлющей любви к Алексею Валерьевичу быть может, и не нужно было, если так скоро наступило уныние? Быть может, эта любовь была слишком велика для того, чтобы длиться вечно? Но ведь как ей хотелось, чтобы она была вечной. А может быть счастье и вовсе заключается в чём-то совсем ином, чем тихий семейный уют, служение супругу? И тогда она была слишком юна, чтобы понять это? Может быть, она поторопилась тогда, год назад, когда бросилась в своё замужество, как в омут головой? Может быть, зря не дал ей Алексей Валерьевич больше времени, чтобы разобраться в себе? Или всё-таки оно такое и есть, это счастье – буднично не интересное, предсказуемое, скучное, и напрасно она представляла его себе другим? Или это война так травит душу разлукой? Но как он там? Жив ли? Не болен ли? Вспоминает ли о ней? Не сомневается ли он в счастье с ней? Нет, разве возможно сомневаться в их счастье? В их самой светлой, самой искренней, бесконечной любви? Разве может такая огромная любовь стать маленько-маленькой и однажды исчезнуть вовсе? Тогда откуда взялась эта душевная паника исчезновения их любви, только их счастья?

И ответ к Ксюше пришёл сам собой. Такой простой и ясный − это страх. Страх перед возможностью потерять друг друга не по своей воле. Страх, что эта война разлучит их навсегда, не спросив на то ни чьего разрешения.

− Чего так тихо у молодых барышень?

− Злата! – обрадовалась гостье Натали.

− А я нынче видела сон, − сказала Злата. – Кубыть маменьки ваши и Вера уехали в Воронеж и дома вы совсем одни.

− В руку! – засмеялась Натали.

− Никакого волшебства, милая, это папа должно быть уже приехал к Митрофану Спиридоновичу и обо всём поведал, − улыбнулась Ксюша.

И Злата с Натали озорно засмеялись в ответ.

− Ах, как же я всё-таки доверчива, − и ещё детское, светлое личико Натали, покрылось румянцем смущения.

− Это плохо, душенька, − с некоторой грустью ответила Злата. – Моя сестра Глаша тоже была доверчива, и больно поплатилась за то.

− А у нас есть новость, − Натали разорвала повисшую над ними тишину, наполненную не самыми приятными для семей Сенявиных и Мищенко воспоминаниями. – Ксюша получила письмо от Алексея Валерьевича и представь себе Ставку Верховного Главнокомандующего, которую он охраняет нынче с остальными конногвардейцами, посетил сам Император. Он похвалил Алексея Валерьевича за ценные сведения, которые тот добыл в разведке, и наградил Георгиевской медалью за храбрость!

− И молчишь, − покачала головой Злата, глядя на Ксюшу. – Эх, ты!

− Однако отчего ты так редко приходишь к нам, Злата? – лучик полуденного солнца украдкой пробрался сквозь витражное стекло в зал, забрался по шёлковому халату на напудренное белое лицо Ксюши и затанцевал в причёске белокурой гейши. – Мы здесь так скучаем в одиночестве, словно в ссылке.

− А мне вот теперь скучать не приходится. Я с нонешнего дня попросилась в помощницы к Фаруху. В селе уж появились первые раненые, и Полина согласилась учить меня делать повязки, накладывать жгут, останавливать кровотечение. А ещё я читаю односельчанам письма с фронта, и помогаю на них отвечать. Ведь мало кто, в нашем Богоявленском грамоте обучен.

Говоря эти слова, глаза Златы горели такой энергией, решительностью, девичьим задором и смелостью, что Натали воскликнула, вскочив с места:

− Ах, Злата, какая же ты умница! Как это правильно! И как же я сама не догадалась? Но, как ты полагаешь, Фарух с Полиной возьмут и меня в помощницы?

− Должно быть возьмут.

− Как это здорово! – не унималась Натали. – Теперь каждый человек, в такой беде, может быть полезен. И мы – женщины, так же можем внести свою лепту в борьбу с врагом. Воображаю, как будет гордиться мной папа, когда узнает об этом решении. Я сегодня же отпишу ему. А, как ты полагаешь, Ксюша?

Но Ксюша лишь равнодушно пожала плечами. Она не разделила энтузиазма своих подруг. А Злата и Натали окунулись в свою миссию с головой. По утрам они учились у Фаруха и Полины секретам врачевания, а вечерами читали приходившим к ним богоявленцам письма от фронтовиков, переживая вместе с ними, когда со слезами, а когда и со смехом всю реальность фронтовой жизни. И им казалось, что так они становились немного ближе и к своим родным, сражающимся за отечество и славянство на этой войне.

Так, за работой, эти барышни даже научились растапливать печь в смотровой и не жаловались, когда приходилось носить тяжелые вёдра с водой.

− Бог в помощь, барышни! – поприветствовал девушек Игнатов, застав их за этим занятием.

− Бог то Бог, да и сам бы помог, − как всегда смело, парировала Злата.

− С нашим удовольствием, − подхватив тяжёлые ведра у девушек, заулыбался он.

Игнатов увидел, как Натали неуклюже несла своё ведро, перехватывая с руки на руку, ударяя по ногам, и пожалел её.

Странное чувство сладкой тревоги охватило Натали при появлении Игоря. Неожиданно для себя, она поняла, что рада видеть его. Рада видеть этого ещё недавно чужого для себя человека.

Теперь, каждый вечер, Натали с нетерпением ждала нового дня, чтобы снова прийти к Фаруху и хотя бы издалека увидеть его. А если ей не удавалось встретиться с Игорем, она начинала скучать и грустить вместе с этими начавшимися осенними дождями и опадающими разноцветными листьями.

В один из таких дней, Натали сидела за столом у открытого окна, обрабатывая спиртовым раствором инструменты Фаруха и напевала либретто из Половецкой пляски, когда с улицы к окну подошёл Игорь. Облокотившись на подоконник, он протянул ей маленькую кисточку рябины и сказал:

− Красиво вы поёте!

− Это из оперы «Князь Игорь», − застенчиво ответила Натали.

− Даже так? – улыбнулся Игорь. – Символично. А сегодня дождь с самого утра, как вы любите.

− Да. Знаете, мне сегодня так хорошо и легко, как никогда прежде. Честное слово. Так и хочется выпорхнуть из этого окна и улететь далеко-далеко, к самым облакам. А вам?

Опустив подбородок на сложенные на подоконнике руки, и глядя Натали в глаза, Игорь ответил:

− И мне… очень хорошо рядом с вами.

От смущения, юное личико Натали покрылось румянцем. Опустив глаза, она застенчиво улыбнулась.

С этого дня, Натали каждое утро стала находить на том самом подоконнике маленькую кисточку рябины.

− Вот наблюдаю я за тобой Натали и не понимаю, ты стала какая-то другая. Что с тобой происходит? – спросила однажды Ксюша.

− Ничего особенного, просто мне очень хорошо, − ответила та. – Хорошо и грустно одновременно.

− А отчего же грустно?

− Грустно оттого, что не могу быть там, где идёт простая человеческая жизнь, с весельем и гармонью. Злата и Полина часто рассказывают, как проводят вечера у торговой лавки.

− Помилуй, пристали ли тебе эти забавы? – ответила Ксюша и задумалась.

На неё нахлынули воспоминания тех лет, когда она и сама, одержимая любопытством, бегала вечерами к торговой лавке и наблюдала издалека за тем крестьянским весельем, которое Натали назвала сейчас простой человеческой жизнью. Весёлая и свободная от дворянского этикета и светских правил, быть может, такая жизнь и в самом деле более полная и счастливая. Быть может, в их происхождении заключается и их несчастье? Несчастье такой колоссальной отдалённости от людей, близость которых, могла бы составить их счастье? И, кто знает, возможно, не было бы сейчас у Ксюши этой испепеляющей её существование скуки, если бы была в её жизни и эта народная гармонь и часть этой народной жизни.

Ксюша вспомнила и Митьку, и Ваську, к которым с самого детства испытывала искреннюю привязанность и грусть от невозможности быть к ним ближе из-за барьера происхождения, который невозможно не разломать, не перелезть. И вот теперь на тот самый барьер наткнулась Натали. Барьер, навсегда разделяющий её и с Полиной и с Игорем. Но всё-таки, в барьере ли дело?

− Ах, эти наши извечные размышления о русской душе, − лениво потянулась Ксюша. – И папа любит поспорить о русской душе и всё его окружение в свете. Всюду где бы я ни была, в каждом доме, все разговоры заканчиваются спорами о русском народе и русской душе. Особенно мы любим сии споры в периоды войн, когда от этого самого народа зависит наша свобода и наши жизни. Вот почитаешь Толстого – о русской душе, Тургенева – о русской душе, Достоевского – снова она, русская душа. Такая загадочная, такая обнадёживающая своей добротой и всепрощением.

− Да разве же это дурно, Ксюшенька? – удивилась Натали. – Загляни в Альбом Великой Войны. Разве же не подтверждение Толстому подвиг казака Крючкова? Или подвиг поручика спасшего своего солдата?

− А по мне, так всё сказочки от скуки. Иной раз и сама так заскучаешь, хоть сама пиши или рисуй, и ничего другого на ум не идёт, как только душа русская. И, казалось бы, ничего не мешает: вот перо, чернила, бумаги лист, альбом и краски, но лень такая возьмёт, ну прям хоть плач.