Екатерина Докашева – Серебряный век. Жизнь и любовь русских поэтов и писателей (страница 15)

Я не томлюсь над серою золой, И башенных часов кривая стрелка Смертельной мне не кажется стрелой. Как прошлое над сердцем власть теряет! Освобожденье близко. Все прощу, Следя, как луч взбегает и сбегает По влажному весеннему плющу.

Италия явилась местом своеобразной переклички двух поэтов. Гумилев позже пишет стихотворение, где сравнивает себя с человеком, умирающим перед дверью, за которой живет возлюбленная. Образ двери, которую не дано открыть… наверное, совместное путешествие показало, насколько они все-таки разные люди… И, наверное, Гумилев понял, что его великая любовь всегда будет для него недоступна.

Застонал от сна дурного И проснулся тяжко скорбя: Снилось мне – ты любишь другого И что он обидел тебя. Я бежал от моей постели, Как убийца от плахи своей, И смотрел, как тускло блестели Фонари глазами зверей. Ах, наверно, таким бездомным Не блуждал ни один человек В эту ночь по улицам темным, Как по руслам высохших рек. Вот, стою перед дверью твоею, Не дано мне иного пути, Хоть и знаю, что не посмею Никогда в эту дверь войти. Он обидел тебя, я знаю, Хоть и было это лишь сном, Но я все-таки умираю Пред твоим закрытым окном.

Из Италии Гумилевы отправились в Киев. Там Анна Андреевна осталась у матери, а ее муж уехал в Слепнёво. В деревне Слепнево Бежицкого уезда Тверской губернии находилась усадьба Гумилевых, где впоследствии Ахматова проводила каждое лето. Гумилев пишет из Слепнева жене нежное письмо:

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

июнь 1912 года. Слепнево

Милая Аничка,

как ты живешь, ты ничего не пишешь. Как твое здоровье, ты знаешь, это не пустая фраза. Мама нашила кучу маленьких рубашечек, пеленок и т. д. Она просит очень тебя целовать. Я написал одно стихотворение вопреки твоему предупреждению не писать о снах, о том моем итальянском сне во Флоренции, помнишь? Посылаю его тебе, кажется, очень нескладное. Напиши, пожалуйста, что ты о нем думаешь. Живу я здесь тихо, скромно, почти без книг, вечно с грамматикой, то английской, то итальянской. Данте уже читаю à livre ouvert[4], хотя, конечно, схватываю только общий смысл и лишь некоторые выражения. С Байроном (английским) дело обстоит хуже, хотя я не унываю. Я увлекся также верховой ездой, собственно, вольтижировкой, или подобием ее. Уже могу на рыси вскакивать в седло и соскакивать с него без помощи стремян. Добиваюсь делать то же на галопе, но пока неудачно. Мы с Олей устраиваем теннис и завтра выписываем мячи и ракеты. Таким образом хоть похудею. Молли наша дохаживает последние дни, и для нее уже поставлена в моей комнате корзина с сеном. Она так мила, что всех умиляет. Даже Александра Алексеевна сказала, что она самая симпатичная из наших зверей.

Каждый вечер я хожу один по Акинихской дороге испытывать то, что ты называешь Божьей тоской. Как перед ней разлетаются все акмеистические хитросплетения. Мне кажется тогда, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби.

Я описал круг и возвращаюсь к эпохе «Романтических цветов» (вспомни Волчицу и Каракаллу), но занимательно то, что когда я думаю о моем ближайшем творчестве, оно по инерции представляется мне в просветленных тонах «Чужого неба». Кажется, земные наши роли переменятся, ты будешь акмеисткой, я мрачным символистом. Все же я надеюсь обойтись без надрыва.

Аничка милая, я тебя очень, очень и всегда люблю. Кланяйся всем, пиши. Целую.

Твой Коля.

В Москву Ахматова приехала в июле. Она вспоминала, как они ходили по книжным лавкам, а она открывала последние номера журналов и находила «весьма сочувственные отзывы» о своем дебютном сборнике стихов «Вечер», который вышел в марте. 18 сентября у Анны Андреевны родился сын Лев. По воспоминаниям Срезневской, близкой подруги Ахматовой:

«Знаю, как он <Н.С. Гумилев> звонил в клинику, где лежала Аня (самую лучшую тогда клинику профессора Отта, очень дорогую и очень хорошо обставленную) <…>. Затем, по окончании всей этой эпопеи, заехал за матерью своего сына и привез их обоих в Царское Село к счастливой бабушке, где мы с мужем в те же дни обедали и пили шампанское за счастливое событие».

Но рождение сына не сблизило супругов. Как утверждала Ахматова: «Скоро после рождения Левы мы <с Н.С. Гумилевым> молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга».

Так ли это было? И мог ли Гумилев не ревновать ту, которую когда-то так сильно и долго добивался? Или он сделал вид, что ему все безразлично, чтобы сохранить свое самолюбие?

В конце этого знаменательного для семьи года он пишет стихотворение.

Я из дому вышел, когда все спали, Мой спутник скрывался у рва в кустах, Наверно на утро меня искали, Но было поздно, мы шли в полях. Мой спутник был желтый, худой, раскосый. О, как я безумно его любил! Под пестрой хламидой он прятал косу, Глазами гадюки смотрел и ныл. О старом, о странном, о безбольном, О вечном слагалось его нытье, Звучало мне звоном колокольным, Ввергало в истому, в забытье. Мы видели горы, лес и воды, Мы спали в кибитках чужих равнин, Порою казалось – идем мы годы, Казалось порою – лишь день один…

Здесь по-прежнему признание в любви той, которая ввергает в истому и забытье. Но их жизненные пути расходятся все дальше и дальше. У него были стихи, «Цех поэтов». Поездки в Африку. У нее – собственное творчество и собственная личная жизнь. Сын Лев воспитывался у свекрови и видел мать урывками. Но все же они пока еще были семьей. И Гумилев думал о жене и беспокоился о ней.

Н.С. Гумилев – А.А. Ахматовой

9 апреля 1913 года. Одесса

Милая Аника,

я уже в Одессе и в кафе почти заграничном. Напишу тебе, потом попробую писать стихи. Я совершенно выздоровел, даже горло прошло, но еще несколько устал, должно быть, с дороги. Зато уже нет прежних кошмаров; снился раз Вячеслав Иванов, желавший мне сделать какую-то гадость, но и во сне я счастливо вывернулся. В книжном магазине просмотрел Жатву. Твои стихи очень хорошо выглядят, и забавна по тому, как сильно сбавлен тон, заметка Бориса Садовского.

Здесь я видел афишу, что Вера Инбер в пятницу прочтет лекцию о новом женском одеянии или что-то в этом роде; тут и Бакст, и Дункан, и вся тяжелая артиллерия.

Я весь день вспоминаю твои строки о «приморской девчонке», они мало того что нравятся мне, они меня пьянят. Так просто сказано так много, и я совершенно убежден, что из всей послесимволической поэзии ты да, пожалуй (по-своему), Нарбут окажетесь самыми значительными.