Екатерина Дибривская – Свет моих пустых ночей (страница 5)

– Наверно, – тихо говорит он и смотрит на меня во все глаза.

Чего смотрит? Да не понятно. То ли приглядывается, опасаясь за свою жизнь, то ли ждёт, когда посыплются вопросы. Не вызываю доверия, значит. Это правильно. В наше время доверять первому встречному попустительство и несусветная глупость. Я ему тоже не доверяю.

Хоть малец и выглядит слабым и недокормленным – кто его на службу-то взял?! – однако, никто не мешает ему носить во внутреннем кармане ватника заточку. И вогнать её в меня при первом удобном случае. Поэтому, можно сказать, и я к нему приглядываюсь.

Лицо пацана в испарине. Того и гляди снова сознание потеряет. Нужно торопиться. Осмотреть укусы. Возможно, придётся искать катер, чтобы попасть на материк. Да там его можно и скинуть. В больничке. Или в полиции.

Точно. Так и надо поступить!

– Ну давай, Слава, – приговариваю, помогая тому взвалить на спину рюкзак.

С лёгкостью забрасываю на собственную спину и его самого. Но тут же понимаю всю тщетность задумки – за разорванное бедро не уцепишься!

– Чёрт, – с досадой сплёвываю я. – Придётся вернуть всё обратно.!

Нравится – не нравится, а придётся. Чесать ещё прилично. Хоть и не удобно, а всё же я подхватываю на руки его тело, игнорируя пронзительный ледяной взгляд.

Наверное, что-то нужно сказать. Как-то утешить. Но нет во мне утешения. Невозможно подобрать нужных слов, когда в душе твоей совсем не осталось веры.

Пацан прикрывает глаза, а я диву даюсь. Это ж надо, иметь такие ресницы! Для мужика быть смазливым – проклятие. Только, разве что, бабы клюют. И то не на таких хиляков.

Раньше таких в армии шпыняли. Да и сейчас, мне кажется, недалеко ушло. Могли ли его обидеть настолько, что решился на побег? Конечно. Иногда ценой свободы выбираешь спасение. Иногда просто нет другого выбора.

– А вас как зовут? – спрашивает тихо.

– Егор. Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – отвечает и устало прикрывает глаза.

Я понимаю, что раздирающая боль отнимает все силы. И хочется сказать: отдохни, расслабься, но и мне же хорошо известно, до обработки ранения лучше быть в сознании. Но не тормошить же его! Придётся разговорить:

– Тебе не дашь девятнадцати.

– Я знаю, что выгляжу моложе. А, вообще-то, мне почти двадцать, – обиженно говорит пацан. – А вам?

– А мне – почти сорок, – усмехаюсь я.

– Выглядите старше, – придирчиво смотрит на меня. Да так, что мне не по себе становится. – Борода старит.

И снова обмякает, прикрывая глаза. Ладно, чёрт с ним. Главное, в себе, так что пусть отдыхает. Тащить бездыханное тело в разы возмутительнее. А так… ну отдыхает.

Так и иду с пацанёнком на руках, а Дик весело отплясывает рядом. То убежит на добрую сотню метров, то несётся на меня галопом и заискивающе посматривает в глаза. Уж не считает ли мою ношу добычей? Зверьком лесным?

Я усмехаюсь в густую бороду, и пацан вздрагивает. Его тело бьёт мелкой дрожью. Замёрз? Продрог? Или от боли сводит судорогами? Не спрашиваю, ибо ни помочь, ни ускориться не могу. Далековато от посёлка я его обнаружил. А ему и вовсе повезло, что мы с Диком отправились на прогулку. Иначе псина изголодавшаяся растерзала бы до смерти, и поминай как звали.

Примерно за три километра останавливаюсь перевести дыхание. Смотрю в лицо новому знакомцу и гадаю, что с ним делать. По хорошему счёту, нужно узнать, кто он и откуда взялся. Если догадка верна, то как ни крути, а путь один – свезти в полицию. А там уж они пускай разбираются, от чего бежал служивый.

А если неверна? – настойчиво зудит в голове, и я хмурюсь от собственной мысли. Здесь на полсотни километров поселений раз-два, да обчёлся. И те уже умерли. А вот часть воинская есть. Функционирует. Поэтому в моей голове лишь прочнее укореняется мысль, что паренёк – дезертир и сбежал не от лучшего отношения.

Он снова открывает глаза и внимательно осматривается. Губы дрожат так, что зуб на зуб не приходится.

– Холодно? – решаю всё-таки уточнить.

– Да. – кивает, глядя мне прямо в глаза, и припечатывает: – И больно.

– Что ж, понимаю. Но придётся потерпеть. При благоприятном исходе доберёмся за час-полтора.

Три километра – это фигня. Быстро преодолеем. Основной тяжёлый путь позади, а впереди… Да чёрт его знает, куда заведёт эта дорога.

Для себя я решаю, что первую помощь окажу, на ночь остаться позволю, а наутро свезу на материк. В больницу. А там и в полицию, в зависимости от рассказа пацана.

К концу пути мои силы на исходе. Даже не забочусь о том, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику. Но и Дик, словно понимает всю серьёзность ситуации, важно шагает рядом со мной и не смотрит на зазевавшихся прохожих. Те же, зная мою нелюдимость, не решаются задавать вопросов, хоть и провожают любопытными взглядами нашу странную процессию.

На своей территории за высоким забором я бросаю:

– Дик, место! – а то этот деловой добытчик уже норовит пробраться к крыльцу.

Захожу в дом, сразу в спальню, чтобы было больше места. На большой плоскости кровати удобнее, чем на собранном диванчике. Нужно же оценить для начала причинённый ущерб!

– Самостоятельно разденешься или помочь? – спрашиваю, опуская наконец ношу на пол.

– Совсем? – нерешительно переспрашивает у меня, опешив.

– Надо осмотреть и обработать антисептиком места укусов. Времени прошло слишком много, боюсь, что заражения не избежать в любом случае, но минимизировать последствия мы можем.

– Ла-а-а-дно, – странно протягивает в ответ и отворачивается.

Я даю столь необходимое ему пространство, рыская по дому в поисках того, что может понадобиться, и попутно сбрасывая уличную одежду. Наскоро натягиваю спортивные штаны, которые использую в качестве домашних, и меняю потную футболку на сухую.

– Готов? – захожу в комнату и проглатываю собственный язык.

На месте чумазого паренька в военной униформе застыла ладная фигура незнакомки в груде одежды, небрежно сброшенной у ног. Тёмные волосы практически до самого пояса полностью прикрывают спину. Но руки, неестественно выпрямленные вдоль тела, до запястий окутаны хлопковой тканью тельняшки.

И только изуродованное собачьей пастью правое бедро, хлопковые трусы, изорванные клыками да окровавленные, говорят мне, что так феерично я не обманывался ещё ни разу в жизни!

– Ты не парень, – зачем-то говорю несусветную чушь, и девушка оборачивается.

Не смотри, не смотри, не пялься! – приказываю себе. Но взгляд упрямо очерчивает длинные худые ноги с острыми коленками, плавный изгиб бёдер, тонкую талию, крохотную грудь. Девчонка складывает руки крест-накрест, прикрываясь от моего взгляда, и отвечает:

– Думаю, это очевидно. Я не парень.

– Слава? – с усмешкой бросаю ей.

– Милослава, Слава… Да какая разница?! – голос охриплый, вероятно, накричалась или просто наглоталась холодного воздуха. Вот и не услышал я тоненьких колокольчиков, которые нет-нет, а пробиваются в её взволнованном тоне.

– Никакой, – хмуро киваю ей и подхожу ближе.

На данном этапе мне действительно нет никакой разницы. Да и разве знание, что Слава не парень, не потенциальный дезертир, позволило бы мне просто бросить её на погибель?

3. Она

Я смущена. Взгляд этого огромного мужчины касается моих ног и скользит выше. До самой груди. Которая непривычно наливается вдруг тяжестью и ноет.

Я думаю, это естественная реакция – прикрыться, спрятаться. Поэтому складываю руки крестом у груди. Но не отвожу взгляда.

Он, что же, решил, что я – парень? Из-за имени или из-за дедушкиной военки? Или я настолько непривлекательна для противоположного пола, что он принял меня за юношу?

Он хмурится. Даже сильнее, чем во время нашего долгого пути сюда. Меж тёмных густых бровей пролегает складка, искривлённая и глубокая, и мне хочется стереть её своими пальцами.

Мужчина надвигается на меня. Он раза в три крупнее и раза в два старше. Он сказал: почти сорок. Он сказал: Егор.

Он подаёт мне руку и смотрит выжидательно. Нерешительно вкладываю свою руку в его раскрытую ладонь, и он помогает мне лечь поперёк кровати.

Если бы не его поддержка, мне пришлось бы упасть навзничь. Не уверена, что эта жгучая боль не вспыхнула бы с новой силой. По моим ощущениям чёртова шавка просто откусила добрую половину моей филейной части. Господи, как стыдно-то!

Даже дедушка меня не рассматривал так близко как Егор уже довольно давно. А мужчина устраивается на полу, в считанных сантиметрах от моих бёдер, и рассматривает.

От него исходит жар, от которого внутри меня бушует незнакомое пламя. Он сосредоточенно пыхтит в районе моих… хм… ягодиц. А когда он нерешительно касается меня и – о Боже! – сдвигает мои трусики немного вбок, из моего дурацкого рта вырывается с шумным свистом какой-то звук, тоже непроизносимый ранее до этого момента. И я вынуждена до боли закусить губу, чтобы ничего такого не повторилось.

Я не понимаю реакций своего тела и импульсов, которые посылает мне мозг. Что со мной происходит? Если это благодарность за спасение, то почему всё во мне наливается тяжестью в ответ на каждое аккуратное прикосновение? Почему, вместо расслабления, я чувствую напряжение?

Казалось бы, меня должен пугать этот мужчина. Но он меня не пугает. Разве действительно злой человек станет тащить на руках несколько часов кряду незнакомца? Разве приведёт его в своей дом? Поможет?

Поэтому я не испытываю страха в классическом его понимании. Нет той невыносимой жути, которая охватила меня при встрече с собакой. Или ранее, когда мародёр распластал на полу. Или когда они убили дедулю.