Екатерина Чиркова – Не знаю (страница 27)

Вообще, всякой гадкой твари кругом хватает – слизняки, жуки, садовые клещи, паутина с личинками в листьях. Все это надо собирать, опрыскивать, открывать и чистить. Сами растения – кормить разными вонючими гадостями, белить и прочая. Особый ритуал – ежевечерний полив. Вечернее солнце сквозит в струях шланга, шелестит душ. Я замирала, установив руку с рукояткой шланга в упор на бедре, наблюдая и слушая эту водяную взвесь, пока Николашка не одернет: «Эй, Анна, там уже лужа у тебя, ну-ка поворотись».

Иные растения требуют полива точно в корень, из лейки, в которой набранная заранее вода нагрелась за день на солнце. Гортензии, если попадает на них вода, сгорают на солнце следующего дня. Едва начавшие расти листья – все в сухую коричневую точку, вторящую узору случайных капель, неизбежных, как ни старайся.

А вот еще – сидят два одинаковых куста совсем рядом. Пионы. Один цветет уже вовсю, другой только шарики-бутоны катает.

– Почему так, Николаш?

– Ну а разве у близнецов всегда характеры одинаковые? Внешность – да, рождение – да. А характеры разные. Вот попробуй найди к нему подход. А, с другой стороны, может и не надо, оставь ты его в покое, пусть цветет в свой черед, попозже, чем другой. Тебе что, плохо от этого?

«И правда, – думаешь, – ну пусть цветет, когда хочет, раз ему так нравится…»

Однажды, выйдя к утренней службе, я чувствую себя в раю: меня окружают цветы и цветущие деревья, свежесть воздуха, чистота небес. Это май. В мае у отца день рождения.

Здесь, в нашем отдельно взятом саду, суровый старик сдержанно улыбается, сидя за шатким столиком на крыльце храма. Садовник, отложив рабочий инструмент, с руками и одеждой, запачканными землей, сидит справа от него. Я – напротив, слева. Перед каждым – его утренняя чаша. Утреню приветствует соловей. Троица наша блаженно безмолвствует.

– И когда все так успело распуститься, дед Николаша? Я и не заметила. У вас в саду прям все цветет, снаружи не так. Вы секрет какой-то знаете?

– Растения любят свет, тепло, ну и заботу. Их надо любить, чувствовать. Ошибку простят, небрежения – не простят.

Казалось бы, все зацвело, опылилось, завязалось. Дело сделано. Но нет. Отгоняй вредителей, защищай. Подкармливай деревья, кусты, вынашивающие на своих ветвях ваши совместные с ними плоды. В конце лета каждое упавшее недозревшим яблоко Николаша горестно будет провожать, поднимая с земли, разводя руками: «Эх, недокормили, не хватает сил дереву! Поливай, поливай, Анна, как следует!»

И вот первые урожаи – смородины, крыжовника. Налитые гроздья красной светятся насквозь. Черная прячется, матовая, в тени листьев, внутри куста.

Зрелые плоды – торжество трудов. «Боже – вдруг доходит, – это же все еще надо собрать. И не просто собрать, а бережно и методично, вдумчиво собрать. Разложить. Отделить от веточек. Придумать, что с этим делать, как плоды сии обратить на пользу людскую. В ином случае смысл трудов исчезнет стыдливо, скорбно, как и не было месяцев стараний».

Гляжу на яблони, чей черед еще не наступил, и осознаю, что и эти плоды, едва завязавшиеся, но уже радостно усыпавшие ветки, добросовестно ухоженные и с любовью взращенные, доверчиво ожидают моего дальнейшего участия и заботы. И мне же предстоит их собрать, уберечь и отдать миру. А после – подготовиться к зимней паузе и новому началу. Об этом совсем не хочется думать.

12:00–14:00 – обед.

Тоже моя обязанность. Но и отец Владимир, и дед Николашка участвуют. Да и трапезы у нас весьма просты. Я никогда не любила готовить да и есть тоже. Старик священник, слава богу, также не гоголевский персонаж в этом отношении. Николаша любит «покушать», но, скорее, булками грешит, которые покупает в соседней монастырской лавке.

Еде предшествует молитва. Отец Владимир читает – мы слушаем. Дед повторяет, вторит молитве вполголоса, я – нет. За едой мы снова почти не разговариваем. Мы вообще мало говорим – в этом как-то нет нужды. Николаша только иногда может разойтись, удариться в рассуждения или воспоминания. Так он рассказал мне историю отца Владимира. И свою собственную жизнь – довольно простую.

Родился он у самой окраины Москвы. Как будто отдельный городок или, скорее, деревня. Тихо, невесело, все друг друга знают. Жили в деревянном многоквартирном доме, бегали на речку и в лес. Отец рано умер, мать была тихой, спокойной, ласковой женщиной. Работала в каком-то НИИ лаборантом, почему-то в центре. Ездить было далеко, но так уж сложилось. Николаша хорошо учился, был из тех редких мальчиков, которые не доставляют проблем взрослым, но при этом пользуются уважением и признанием сверстников. Ему нравилось дружить, нравилось помогать. Любимым его предметом была физкультура, хотя и по остальным он, что называется, успевал – проблем с ним не было. У Николая были хорошие физические данные, ловкое, сильное тело, и ему доставляло удовольствие чувствовать это, с легкостью выполняя самые разные упражнения.

Событие произошло, когда ему было лет одиннадцать, примерно шестой класс. «На район» приехал цирк. Простенькое шапито. Да, вот такое заюзанное, облепленное символами и знаками до штампов событие жизни. В цирке были собачки, которые возили в тележке старого кота-философа, ослик, который возил в той же тележке собачек, клоун, он же фокусник, девушка-гимнастка в блестящем купальнике и жонглер. Жонглер произвел на Николашу неизгладимое впечатление. Возможно, потому, что его искусство было прекрасно, но при этом понятно и без обмана. Бесполезно было пробовать шутить, как клоун, возить тележку, как собачки, фокусник казался жуликом. А жонглировать Колясик, к недоумению и беспокойству мамы, стал пробовать сразу, как пришел из цирка домой. В ход пошли, конечно, яблоки. Используемые не по назначению плоды падали, били румяные бока, быстро заплывавшие темными синяками. Скоро маме пришлось смириться с тем, что парень не успокоится. Летало все. По мере роста мастерства Коля стал осмеливаться на бьющиеся предметы. И раз-таки схлопотал подзатыльник, подхватив в последнюю секунду любимую мамину чашку – подарок бабушки. Он наслаждался – ловкость, сноровка тела, его полная управляемость, точность движения дарили ни с чем не сравнимую легкость и радость. Еще ему нравилось жонглировать под музыку. Музыка и тело играючи догоняют друг друга и входят в унисон, ведут мелодию, взлетающие предметы создают ритм.

Второе чудо случилось, когда в Доме пионеров открылась студия циркового искусства для детей. Занятия вел пожилой и пьющий лохматый эксцентрик – так он себя называл – Семен Семенович.

– Не в трюках фокус, – говаривал он. – Фокус в эксцентрике.

По сути, он, вероятно, был клоуном. Но считал свое место в истории особенным, где-то рядом с Чарли Чаплином, однако отличным от него. По слухам, из довольно большого и известного цирка, в котором он работал, его уволили за то, что он с криком: «А вот еще такой фокус!» – написал фокуснику на ботинки прямо во время выступления. И правда скандал, если так. Хотя на самом деле это произошло за кулисами. И фокусник был крайне неприятной и спесивой личностью, к тому же у Семен Семеныча к нему были личные счеты.

Жонглировать Семеныч тоже умел. Но сие искусство не было его специальностью, да и координация была уже не та. Так что очень быстро Николаша его в технике дела превзошел. Семеныч только подкидывал ученику эксцентричные идеи, чем жонглировать и какой придумать сюжет для номера. Например: «А давай цыплятами живыми. А я сделаю себе гребешок, крылья и буду наседка, буду бегать и квохтать вокруг». Спешу сообщить, что сей изуверский план старого эксцентрика в исполнение приведен не был.

Николаша поступил в областное цирковое училище. Оказалось, не только цыплятами, но и в принципе чем попало жонглировать – немного дурной тон. Для этого есть мячи, кольца и булавы. Ну, есть еще всякие трюки на балансирование с кинжалами, чашами и прочая. Но трюки Коле не очень нравились – не в трюках фокус. Его одолевала непреодолимая тяга к лирике – работать в луче света в темном зале, когда подсвеченные предметы, поднимаясь строго на одну и ту же высоту и летя по совершенной в своей выверенности траектории, чертят в воздухе изящный, абсолютно симметричный рисунок.

Коля с успехом окончил училище и стал работать в цирке. Его сразу взяли в групповой номер. Первое время его завораживала слаженность работы, безупречный синхрон.

Годы шли, номер не менялся. На тренировках Николай пробовал все новые рисунки, подбивки ногой, остановки предметов на голове, перебрасывание из-за спины. Пробовал работу на колесе – одноколесном велосипеде. Жонглировал под джаз, рок-н-ролл, латино. Увеличивал количество предметов, приближаясь к мировому рекорду, – всего два мяча оставалось добавить; мяч больше всего ему нравился своей лаконичностью, совершенством формы, ощущением в ладони. Но на манеж все это не шло. В групповом номере важно было сохранить количество единиц, да и вообще – солистами все хотят быть, а кто работать представление будет? Коля захотел уйти. Его буквально за руку поймала молодая сотрудница отдела кадров, вместо последней подписи на заявлении отвела к директору. И произошло третье чудо – дали сольный номер.

Все было, как он хотел: он в луче света, на колесе, с девятью светящимися мячами.