Екатерина Боровикова – Новая эпоха (страница 31)

Ещё немного зудела татуировка, но Марушкину это не интересовало — колечко заняло всё её внимание.

Когда до Красноселья оставалось пройти ещё километр, женщина заметила, что изумруд немного потускнел. А спустя минуту она даже остановилась и посмотрела на небо — не скрылось ли солнце за тучами. Иначе как ещё можно было объяснить полную утрату минералом блеска и волшебной прозрачности.

Да и металл всё меньше походил на серебро. В конце концов, он стал выглядеть, как тусклая алюминиевая проволока.

— Что за нафиг? — Вслух возмутилась алкоголичка и попыталась снять грубо сработанную ерунду с пальца.

Однако кольцо, словно живое, стало быстро сжиматься.

Маргарите не повезло — в это время никто не шёл по дороге, никто не видел, как она выла от боли, пытаясь снять украшение. Как сдирала кожу, как синел палец, как кольцо проникало всё глубже и глубже в ткани, как кровь лилась на дорожную пыль.

Боль из пальца разлилась, расползлась по всему телу. Перед глазами заплясали тёмные пятна, дыхание сбилось. Последнее, что увидела Марушкина перед смертью — как её разноцветные шорты и футболка становятся угольно-чёрными.

Глава 11.3

Фельдшерско-акушерский пункт за эти годы сильно изменился. Во-первых, появилось несколько пристроек — «стационар» на пятнадцать коек, лаборатория и хранилище. Во-вторых, ближайший к больничке дом, пустовавший много лет ещё до Катастрофы, разобрали и выстроили просторную избу для семьи Бондаренко. ФАП[1] и дом объединили общим двором, обнеся всё забором. Фельдшер теперь жила и работала фактически в одном месте. Это было удобно и ей, и сельчанам, которые могли постучаться в дверь в любое время дня и ночи, зная, что им не откажут в помощи. А свой маленький уютный домик на окраине Красноселья Таня и Максим давно отдали страннику, который получил право на постоянное место жительства в Приречье.

Татьяна перебирала в хранилище запасы лекарств. Естественно, заявленные сроки годности у большинства давно прошли, но кое-какие препараты работали и спустя одиннадцать лет после их производства.

— Ты закончила? — Заглянул Макс в лабораторию. — Туч нет пока, но па́рит, и мошкара зверствует. Мы с Мироном и Костей перед вчерашним дождём успели стога накрыть, но долго сено так не простоит. Надо его на чердак сложить, пока сегодняшний ливень всё не намочил. Сгниёт.

— Я уже почти. — Таня расстроенно посмотрела на мужа. — На антибиотики больше можно не рассчитывать.

— Совсем?

Копошащееся на оцинкованном столике маленькое существо тихо вздохнуло:

— Вот глупый! Конечно, совсем. Это твой мужчина? А мне говорили, он учёный. Что же ты, учёный, элементарных вещей не понимаешь!

— Танюш, я за дверью подожду.

— И правильно, и иди, — прошуршало существо, — нам немного осталось. Да, Танечка?

Большинство лекарств женщина отбраковала сама — по изменившемуся цвету, нарушенной структуре, по осадку в растворе. Но многие препараты выглядели нормально. Пришлось прибегать к знахарству.

На подходящем медицинском столике фельдшер ещё несколько лет назад выцарапала ножом маленький защитный круг и периодически им пользовалась. Вот и вчера приготовила специальную мазь на крови, смазала ею поверхность стола, разложила в центре круга инструменты и рассыпала нужные травы.

На рассвете начался призыв, сработавший лишь через два часа. Татьяна даже слегка охрипла. Но, в конце концов, Траян услышал просьбу человеческой знахарки и отправил ей на помощь своего представителя. Как нечистый выглядел на самом деле, было неведомо — существо на время вошло в предлагаемые предметы. Головой стала спринцовка, туловищем — манометр, руками и ногами — одноразовые шприцы. В нос превратился градусник.

Таня этого странного помощника про себя называла Мензуркой.

Едва за Максом закрылась дверь, фельдшер подсунула лекарство нечистику, тот «обнюхал» его, точнее, сосредоточенно потряс носом-градусником, а затем вынес вердикт:

— Мусор.

Татьяна с грустью выбросила последние пять упаковок нитроглицерина в ведро. Лекарство потеряло свои свойства, и хорошо, если таблетки теперь всего лишь бесполезны. А ведь могут и навредить.

Оставались ещё поливитамины, раствор Рингера и Фентанил. Представитель Траяна все три позиции нарёк «нямкой», и Таня, немного повеселев, вернула лекарства на места хранения.

— Мы закончили. — Прошелестела Мензурка, и фельдшер выдала существу бутылку армянского коньяка двадцатилетней выдержки, травяной чай местного приготовления и пакетик медовых леденцов.

— Да ладно, чего уж, это моя работа. — Довольно пробубнело существо, и подношение растворилось в воздухе. — Только Хозяину не говори. Зачем его нервировать?

— Конечно. Спасибо за помощь.

Естественно, покровитель врачей, знахарей и целителей прекрасно знал, что его подчинённые не брезгуют подарками, хотя официально порицал такую практику. Но Таня давно поняла — это была своеобразная игра. Траян получал жертву в виде человеческой крови, благо, требовал он немного, можно было обойтись содержимым одной пробирки, подчинённым же не доставалось ничего. Поэтому от человеческих вкусностей они не отказывались, несмотря на запрет.

Медицинские инструменты осы́пались на столик безжизненной кучкой — Мензурка ушёл. Бондаренко устало вздохнула, помассировала виски, пересела к другому столу, где лежал лист бумаги со списком необходимых больнице инструментов и лекарств, дополнила его несколькими пунктами и вышла к мужу.

— Всё хуже и хуже. Не знаю, как мы дальше. Вот бы химика-фармацевта к нам.

— Танюш, ты это после каждой инвентаризации говоришь.

— Буду говорить и дальше. Нужно что-то делать с оснащением. Антибиотики…

— Ага. Но сама подумай — можно ведь и без лекарств обходиться. Вон, наши предки прекрасно справлялись.

— Да уж, справлялись. И дохли, как мухи.

Татьяна Петровна, хоть и видела ошеломляющие результаты использования заговоров и зелий, до сих пор страховалась традиционной медициной. К тому же записи покойной Антонины Николаевны не могли охватить всё, искать новые заговоры и рецепты было очень сложно, а иногда и опасно.

Магических способностей у Татьяны Петровны не было от слова совсем. Но что-то то ли в душе, то ли в генах позволяло женщине интуитивно подбирать ингредиенты и слова, создавая новые рецепты. Наверное, тот самый врачебный нюх, что помогал ставить верный диагноз без сложных лабораторных исследований. Ни одна ученица за эти одиннадцать лет не смогла взрастить в себе такие способности — девушки умели создавать лишь простейшие отвары по отработанным рецептам да пользоваться уже готовыми зельями и порошками, сделанными Татьяной. И в остальном… Лёгкие, простые заболевания медсёстры на местах лечили прекрасно. Со сложными диагнозами всё Приречье обращалась к фельдшеру. Хотя то, что на гостевом хуторе, в Яблоневке и Потаповке были свои, пусть и не слишком опытные, медики, значительно облегчало Танину работу.

Целительница, которую привели Сычкова и Коваль, вселяла в фельдшера надежду на изменения к лучшему, но, во-первых, девушка собиралась вернуться домой, а во-вторых, пока ещё была слишком неопытна. Она только начала обучаться и у Марины, и у самой Татьяны. В больничке Хромушка постигала анатомию, физиологию, биохимию, основы пропедевтики, микробиологию… Более сложные и узкие дисциплины, по мнению знахарки, «давать» было рановато. Что изучалось в ведьмином доме на границе Приречья, Таня предпочитала не знать.

Кроме того, это был не первый человек с подобным талантом, но все они рано или поздно уходили из поселения.

— Всё будет хорошо. — Улыбнулся Максим, почувствовав настрой жены. — Зимой, если повезёт, пополним запасы. А может, и химик когда-нибудь найдётся.

Таня вздохнула:

— Очень на это надеюсь.

Во дворе залаяла Гайка. Маленькая собачка «работала» звонком — громким, неутихающим и экспрессивным. Но сейчас она гавкнула лишь пару раз, а потом затихла.

— Дети пришли. — Макс выглянул в окно. Гайка бешено махала хвостом и крутилась у ног младших хозяев.

— Танюш, — протянул Максим Андреевич, — выгляни-ка… Ничего странного не замечаешь?

Жена послушно подошла к стеклу.

Ребята очень быстро шли по двору в сторону избы. Мирон и Костя как-то боком, развернув плечи. Из-за их позы Настю родители не видели. Только макушку.

— Странного? Ты про чьих детей сейчас говоришь? — Тяжко вздохнула Татьяна. — Видел когда-нибудь, чтобы они в такую погоду в хату рвались? Что-то нашкодили уже, раз шифруются. Пойдём, посмотрим, может, у кого-нибудь из них клык росомахи в животе торчит.

Годы назад тройня оказалась неожиданным сюрпризом. Побочным эффектом защитного ритуала, в котором Таня приняла участие ещё до Катастрофы. Не помогли ни средства контрацепции, ни медицинское и биологическое образования супругов. Планы пожить для себя хотя бы до тридцати лет накрылись медным тазом, а точнее, подгузниками, ночными кормлениями и бесконечными ангинами. А также первыми шагами, авангардными рисунками и тройной всепоглощающей любовью.

Родители вспоминали то время по-разному — Максим с улыбкой, Таня с содроганием. Теперь многое изменилось — дети подросли, уже не требовали круглосуточной заботы, но слова «маленькие детки спать не дают, с большими сам не уснёшь» в полной мере отражали жизнь четы Бондаренко.

— Совсем забыл. Мне же с Семашко срочно переговорить надо. Побегу в сельсовет, пока не ушёл. А ты с детьми разберёшься, и сразу на сенокос, я тоже туда подойду. — Мужчина очень не любил воспитывать отпрысков. Строгий тон, наказание в соответствии с «преступлением», разбирательства, кто прав, кто виноват. И грызущая потом совесть. Педагогический кнут Бондаренко предпочитал отдавать жене. У неё ругать получалось гораздо продуктивней.