Екатерина Боровикова – Навья кровь (страница 37)
Через мгновение в пещере стало гораздо теснее — человека сменил огромный гад. Прощаться он не стал, посеменил на коротких лапках к выходу.
— Почему бы меня сразу не убить? — тихо спросила девочка, когда Змей скрылся в проёме почти наполовину.
— Ты покорно за мной пошла и не сопротивлялась. Ты явно бесхребетная и запуганная, а я лежачих не бью, — донёсся рык откуда-то из темноты. — Поэтому даю тебе шанс. И даже награду — бери, что хочешь.
Когда он уполз окончательно, Юля немного ещё посидела, мечтая, как он вернётся и съест её, но потом откуда-то появилось слабое желание жить. Она медленно встала, потом вдруг тряхнула головой и заметалась по пещере. Есть и пить девочка не стала, и сокровищами не соблазнилась. но зато содрала одну из штор. Закуталась в неё, связала узлом два уголка за шеей, чтобы получилось что-то вроде длинного платья, и направилась к двери.
За дверью её ожидал красивый большой двор с бассейном. Юля обернулась, увидела особняк в несколько этажей. Но эти странности её не особо заинтересовали. Она подхватила путающиеся под ногами края шторы и побежала, куда глаза глядят.
Глава 16
Воздух распирал грудную клетку, но его всё равно не хватало. По лицу текли слёзы, сердце бешено стучало, мышцы ног ныли, израненные ступни жутко болели и вроде бы даже кровоточили. Лиза рывком села в кровати, схватилась за шею и несколько секунд пыталась осознать, кто она и где находится. Потом резко отбросила одеяло, согнула правую ногу и уставилась на ступню.
В предрассветном полумраке девушка всё же смогла углядеть, что никакой крови на пятках нет. И обессиленно упала назад, на подушку.
Выл ветер. Здесь, под крышей, стихию было слышно особенно хорошо. Да ещё и небольшое пластиковое окно, занавешенное пожелтевшим от времени синтетическим тюлем, свистело на высокой ноте, потому что резиновые уплотнители рассохлись. Но Лиза к этому звуку давно привыкла и даже не замечала. Тем более сейчас, когда сердце всё ещё колошматило по рёбрам.
Но боль из тела постепенно уходила, а дыхание выравнивалось.
Чем слабее становилась связь со сновидением, чем больше Лиза осознавала, что вокруг реальность, а она — не Юлия двадцатилетней давности, тем сильнее захватывало ощущение безмерной жалости и нежности.
«Бедная, бедная мама»!
Лёгкое презрение, которое девушка всегда испытывала к матери из-за её пассивности, слабости, робости, привязанности к самогону и властным личностям, очень быстро трансформировалось в безмерное удивление, можно даже сказать, восхищение. Мало кто смог бы не сломаться после подобных испытаний, а Юля — выдержала, не сошла с ума и не опустила руки. Мама изредка рассказывала, причём с большой неохотой, какие тяготы ей пришлось перенести
Юля и вчера так ничего и не рассказала. Мать и дочь даже поссорились, и Лиза ушла на свой чердак, будучи в бешенстве.
И вот, «приснила». Как тогда, в логове вендиго. Видно, острое желание узнать правду так сработало.
«Наверное, очередная волшебная способность. И тоже досталась от папочки».
Петрович захлестнула волна ужаса. Она — дочь монстра. Или не дочь? В видении Змей утверждал, что женщина, то есть, сосуд, умирает в родах. А мама — жива.
Лиза вскочила, подошла к шкафу, распахнула его и уставилась на зеркало, прикреплённое к дверце изнутри.
Всё ещё полумрак, но фамильное сходство с человеческой ипостасью чудовища разглядеть можно. Глаза, губы, нос, волосы…
«А ведь после отвода глаз чешется в тех же точках, из которых у Змея рога растут».
Лиза медленно дотронулась до лба, поводила пальцем по коже. Показалось, что в двух местах, чуть ниже линии роста волос, прощупываются еле заметные выпуклости.
«Нет. Не может быть. Наверное, у всех людей черепушка слегка неровная. Если бы… В общем, если бы могли, они давно бы прорезались».
Девушка слишком быстро и резко захлопнула дверцу. Та протестующе скрипнула.
«Почему она от меня не избавилась? Не утопила в первой попавшейся луже? Ей ведь совсем мало лет было. Одна, без чьей-либо помощи. Я-то думала, что я — плод несчастной любви, в крайнем случае случайного изнасилования. Такая обуза, да ещё напоминание о том зле, которое ей причинили. А она меня любит, это точно. Смогла бы я, как она, любить такого ребёнка, да даже не испытывая каких-то добрых чувств, просто, машинально заботиться?»
На фоне того, что девушка видела этой ночью, детские обиды исчезали, как утренний туман под солнцем.
Да, Юля любила выпить, в городе так вообще этим сильно увлекалась. Иногда её даже было не добудиться. Но Лиза при этом всегда была накормлена, умыта и обласкана. Перед тем, как свалиться в пьяном забытьи, мать всегда обнимала её, целовала, шептала невнятно о каком-то прощении… В детстве девушку это злило и раздражало, но сегодня утром вдруг стало умилять. К тому же здесь, на ферме, Юля никогда не напивалась до бесчувствия, а во время беременностей и кормления грудью спиртное даже нюхать боялась.
Ещё до появления отчима у матери калейдоскопом сменялись кавалеры. И все они были какие-то мутные, грубые, напыщенные. Юля стелилась перед ними, под каждого подстраивалась, и Лизу это всегда ужасно бесило. И только сегодня утром Лиза поняла: Юля искала, на кого можно опереться, кому можно доверить свою безопасность и безопасность своих детей, включая старшую, «безотцовщину».
«Разве мама виновата, что всегда искала не там и не тех? Где сироте было подсмотреть нормальные отношения? Она ничего, кроме очень-очень дерьмовой жизни, и не видела даже. На фоне всего предыдущего отчим ничего ещё. Хотя нет. Даже „на фоне“ он всё равно — урод».
Лиза вернулась на кровать, свернулась под одеялом калачиком.
«Сколько же она видела несправедливости и насилия! И ведром не вычерпаешь».
Девушка снова задумалась о своём происхождении. Мама должна была умереть, это аксиома. Да все знают, что человеческая женщина может, конечно, сексом с нечистью заниматься, но вот остальное! Кто-то, забеременев, умирает сразу, кто-то рожает монстра или монстров и погибает в процессе… Бывает по-всякому, но в живых не остаётся никто. Организм не выдерживает. Именно поэтому потусторонние твари пренебрежительно называют женщин «самками» или «сосудами».
«Может, я дочь не Змея, а одного из тех уродов, из поселения? Или обоих сразу? Или вообще, их всех троих!»
О том, как зарождается жизнь, Петрович, естественно, знала — на ферме хватало животных, а отчим неоднократно подчёркивал важность своего отцовства для многочисленных отпрысков. Но, конечно же, речь не о клеточном уровне. Поэтому нюансов вроде того, как получаются близнецы и сколько у человека может быть биологических родителей, Лиза не представляла. Впрочем, как и большинство людей, далёких от простого врачевания и магического целительства.
Всё сильнее становилось ясно, что без пары литров крови и фолианта путевого камня не разобраться.
«Осталось дождаться более-менее приемлемого накопленного объёма. Жаль, что Ярославу не получится уговорить ускорить процесс. Она, конечно, от дополнительной оплаты не отказывается никогда, но только если разговор не идёт о вреде здоровью».
Впервые Лиза пожалела, что медики Гомеля слишком ответственные.
«Ну, ничего. Попрошу шефа нагрузить работой посильней. И время быстрее пролетит, и на ферме меньше маячить буду. И вообще, скорее бы лето».
Думы внезапно перескочили на насущные проблемы. Ненавистный Олег Дмитриевич после первой весенней грозы, то есть, после того, как оживала всевозможная нечисть, из домоседа превращался в любителя исчезнуть без предупреждения. Вот он носится по полям, отчитывает нерадивых работников, через полчаса рассказывает прачкам, как правильно полоскать бельё, вечером в порыве добродушия разрешает подключить общий дом к генератору, чтобы дети могли посмотреть древний мультфильм на огромном экране, а утром его нет. И даже дежурная жена не может сказать, куда он подевался. Возвращался точно так же, незаметно и внезапно. Иногда через несколько часов, иногда — через пару дней. Но больше, чем на неделю, ферму без присмотра не оставлял.
Когда он исчезал по вот этим вот своим непонятным делам, Лизе казалось, что в поселении становится легче дышать. В прямом смысле. Будто лопается невидимый ремень, плотно стягивающий грудь.
В Гомеле тоже всегда так дышалось: свободно. И в детстве, и сейчас, когда девушка зачастила в него по работе. И при этом Лиза очень любила именно ферму, Гомель же всегда казался ей чужим.
«Если бы не отчим, это место было бы лучшим на земле. И люди здесь хорошие, и природа, и вообще… Маме идеально подходит».
И снова мысли вернулись к видению. Неизвестно, сколько бы Лиза ещё провалялась в постели, снова и снова прокручивая в голове несчастия Юлии, если бы люк в полу не приоткрылся и на чердак не ввинтился щекастый паренёк.
— Джеро? — удивилась девушка, глядя на смущённого мальчишку. — Ты чего тут делаешь?
— Спишь? — вопросом на вопрос ответил восьмилетний Джеро. — Почти девять уже.
— Не сплю, — заявила Лиза и в доказательство села, кутаясь в одеяло. — Так чего тебе надо?
Джеро привёл три года назад Олег Дмитриевич. Сам. Сказал, что ребёнка нашли в пустошах, в развалинах какого-то безжизненного города. Джеро давно научился говорить на русском и, кажется, даже стал забывать свою малую родину, теперь он почти ничем не отличался от остальных сирот фермы, но при появлении мальчик говорил на японском. Пришлось воспользоваться переводчиком, но даже с ним так и не получилось выяснить, откуда именно Джеро. Мальчик рассказал, что жил в маленькой общине где-то на вязком берегу в устье реки, впадающей в море, у них были лодки и много рыбы, плюс небольшое рисовое поле. Однажды из воды появились чудовища и напали на поселение.