Екатерина Бордон – Самый синий из всех (страница 45)

– Только бы не испортить, – шепчет Андрей.

– Ага.

Сердце грохочет в груди. Оно как будто растет, расширяется, заполняет всю меня изнутри, вплоть до кончиков пальцев.

– Я не знаю никого, кто заслуживал бы успеха больше, чем ты, – признаюсь я. – Когда ты на сцене, от тебя никто не может оторвать взгляд.

Андрей поворачивается.

– А ты? – спрашивает он. – Ты тоже не можешь оторвать от меня взгляд?

Спрятав лицо в складках шарфа, я киваю, словно в пропасть прыгаю. С тихим смешком Андрей хватает меня за локти и медленно тянет к себе.

Я поднимаю лицо. Наши взгляды встречаются, губы сближаются, и я ловлю его выдохи ртом. Андрей закрывает глаза. Сжимает меня крепко и…

Раздается требовательный гудок автомобиля. Мы отпрыгиваем друг от друга, поспешно разрывая объятия.

– Андрей, – зовет Кирилл-Моцарт, выглянув из машины. – Отец уже трижды звонил на мобильный. Перезвони.

– Извини, – шепчет Андрей. – Я быстро.

Он стискивает мои плечи (это обещание? ободрение?) и исчезает в машине. Я остаюсь в темноте, а он, напротив, хорошо освещен. Какое напряженное лицо… Андрей держит трубку рядом с ухом, но ничего не говорит, только трет пальцами лоб. Наконец он произносит что-то отрывисто и с раздражением отбрасывает телефон. Несколько секунд медлит. С трудом натягивает на лицо улыбку и возвращается ко мне. Только совсем другим человеком.

– Извини, но мне срочно нужно вернуться. Это… важно. Мы с Кириллом завезем тебя домой, ладно?

Мы садимся в машину, и Андрей отворачивается к окну. Улыбка на его лице кажется приклеенной. Мне хочется сказать ему: «Не надо, не притворяйся, только не со мной!», но смелости не хватает.

Я осторожно тянусь к его ладони, которая лежит на сиденье между нами. Пальцы Андрея вдруг сжимаются в кулак, и я отдергиваю руку, так и не коснувшись его.

Я тоже отворачиваюсь. Делаю вид, что рассматриваю город, а на самом деле всеми силами пытаюсь проглотить комок, застрявший в горле. В голове по кругу носится одна только мысль.

Не получилось.

У меня ничего не получилось. Он такой же, как раньше.

– По местам, по местам! Живее! – Тор взволнованно вышагивает вдоль сцены. – Это генеральный прогон. Генеральный! Так что представьте, что зал полон, и покажите лучшее, на что способны. Останавливаться не будем. Если забыли слова или что-то не по плану идет, выкручивайтесь как хотите. Все. Это уже не репетиция. Это генеральный прогон.

Рядом с моих ухом раздается тихое фырканье.

– Если он еще раз скажет «генеральный прогон», я сброшусь со сцены, – язвительно шепчет Каша.

– Проверьте каждый свой реквизит и, кому надо, сходите в туалет. Все, пятиминутная готовность, – продолжает Тор, вскинув вверх руку с растопыренными пальцами. – Пять минут. Генеральный прогон, друзья!

Каша делает вид, что разбегается, а я – что пытаюсь его остановить. Мы хихикаем как идиоты, хотя внутри все сжимается от страха и волнения. Уф.

За кулисами пахнет лаком для волос, пылью и мокрой половой тряпкой: уборщица несколько минут назад вымыла сцену. Почти под самым потолком висят прожекторы. Вдоль стен выстроились стулья с реквизитом, но мне проверять нечего: все мое на мне, включая старушечий платок и калоши.

– Селфи на память!

Каша так быстро щелкает нас на камеру телефона, что я не успеваю возразить. Засранец! Он-то выглядит на удивление круто: длинная жилетка идет ему гораздо больше фрака. Особенно в компании с остроносыми туфлями и рубашкой с кружевным жабо.

Каша бросает восхищенный взгляд на получившееся фото, довольно цокает языком и, махнув на прощание рукой, убегает в другие кулисы. Я как раз подумываю метнуть в него небольшой гирькой, которая прижимает нижний край кулисы к сцене, когда Оксана с взволнованным видом трогает меня за плечо.

– Саш, не видела Леру?

– Двухминутная готовность! – кричит Тор. – Генеральный прогон!

Я качаю головой, с трудом подавляя улыбку:

– Хочешь, посмотрю, нет ли ее в туалете?

Оксана с благодарностью кивает, отчего кудряшки на ее голове задорно подпрыгивают. Высокая прическа похожа на горку взбитых сливок.

– Давай. Спасибо! Я пока спрошу с другой стороны.

Она убегает, шурша длинной юбкой, а я спешу к боковой двери, которая ведет к запасному выходу и туалету. На лестнице Миша во фраке и цилиндре шепчет что-то на ухо краснеющей Кате. Я посылаю ей мимолетную дружелюбную улыбку и бочком, стараясь не задеть влюбленную парочку, спускаюсь к туалету.

Внутри на первый взгляд никого. Я уже собираюсь уходить, когда за дверцей самой дальней кабинки раздается кашель и звук, похожий на… Упс, кажется, кого-то тошнит.

– Лера? – неуверенно спрашиваю я и зачем-то добавляю: – Генеральный прогон.

Дверца распахивается. Лера одной рукой держится за покрытую кафелем стену, а другую прижимает к животу. Щеки у нее такие бледные, что могут поспорить белизной с цветом плитки. Только глаза горят.

– Знаешь, почему я ненавижу таких, как ты? – хрипло спрашивает она, вытирая подбородок. – Вы никогда не боретесь за то, что вам важно. Считаете, что это выше вашего… даже не знаю чего. Достоинства? Убожества?

Я ошарашенно молчу. Кажется, даже та часть меня, что в ответе за гнев, пребывает в легком шоке и потому не реагирует. Лера медленно, держась за стенку, подходит к раковине. Полощет рот водой, умывается и, потянувшись к глянцевой косметичке на краю раковины, слегка задевает меня рукой. Я вижу их мельком – панику, страх провалиться, тяжесть своих же амбиций, – но этого достаточно, чтобы все понять.

Из Лериных дрожащих пальцев падает пудреница.

– У тебя все получится. Ты хорошая актриса, – выпаливаю я.

Ведь никто, наверное, не догадался ей этого сказать.

Я вытаскиваю пудреницу из раковины и быстро наношу бежевую дымку Лере на лицо. Она отшатывается, но, стукнувшись спиной о выступ стены, замирает и смотрит на меня с вызовом.

– Не хмурься, иначе пудра ляжет неравномерно. Румяна у тебя есть?

– В косметичке.

Я успеваю сделать несколько быстрых взмахов пушистой кистью, когда Лера забирает из моих рук румяна и бормочет:

– Не так. По диагонали на верхнюю часть скул. Гос-с-споди…

Ее голос звучит увереннее, руки больше не дрожат. Она быстро красит ресницы, рывком застегивает косметичку, и, толкнув меня плечом, выходит из туалета. Я смотрю ей вслед. Кто вообще знает, что у Леры внутри? Кто хотя бы пытался это выяснить?

Генеральный прогон проходит на удивление гладко, даже наша с Лерой сцена. На финальном поклоне она впервые берет меня за руку, не скривившись. Мы кланяемся, а Тор стискивает Анну Викторовну в объятиях и имитирует бурные аплодисменты.

– Бра-во! – почему-то по слогам выговаривает он, тряся в воздухе соединенными ладонями. Выглядит так, словно он пожимает руку сам себе восторженно и триумфально. – Очень хорошо! Все молодцы! Но Лера, Саша… Признаюсь, за вашу сцену переживал больше всего, спросите Аню. Вы меня сегодня поразили. Саша, вы по-настоящему заботились о Лере, я сразу это почувствовал. А Лера…. В вас появилась та самая хрупкость и уязвимость, о которой я столько толковал. Женственная слабость. И это… Молодцы. Все молодцы, получилось отлично!

Он снова громко хлопает в ладоши, но на этот раз мы все присоединяемся к нему. Вокруг столько широких улыбок, что мне впервые хочется добровольно прикоснуться к кому-то, а еще лучше, крепко обнять. Всех-всех.

Тор перечисляет мелкие правки: «слишком рано вышел», «вот здесь посмотри удивленно», «на поклоне поменяем порядок актеров».

– Жаль, конечно, что ребята из танцевального кружка не смогли с нами порепетировать, – хмурится Тор. – У них выступление в ДК сегодня, ну да ладно. Свое дело они вроде знают, а мы – свое. Убирайте сцену, переодевайтесь и до встречи на премьере в пятницу! Кто еще не вписал своих родителей и близких в список гостей, сделайте это сейчас, потому что свободных мест осталось катастрофически мало! Нас ждет аншлаг!

От этих слов по позвоночнику снизу вверх бегут мурашки. Чувство неприятное, но и совсем ужасным я назвать его не могу. Это что, предвкушение? Вместе с остальными я иду за кулисы и натыкаюсь на кого-то в темноте.

– Извини, – бормочу я.

– Ничего, – спокойно отвечает голос, от которого сердце ухает в груди.

Андрей делает шаг вправо, я тоже. Затем мы оба шагаем влево, снова дергаемся вправо и неловко смеемся оттого, что никак не можем разойтись. Мне становится жарко.

– Твою, блин, мать, включите свет за сценой! – кричит Каша, с грохотом уронив что-то в соседних кулисах.

Я спешу проскользнуть мимо, но Андрей хватает меня за локоть.

– Ты… Я делаю шаг вперед, а ты – два шага назад. Почему?

Я напрягаюсь всем телом, и Андрей разжимает ладонь. Мы стоим в темноте близко-близко. Его пальцы тянутся к моему лицу, но я отшатываюсь.

– Не пойму, я тебя чем-то обидел?

Я качаю головой и делаю шаг назад, чтобы только он меня не коснулся. После неловкого расставания вчера я несколько часов сидела в ванне, пока вода совсем не остыла. Пальцы сморщились, кожа покрылась мурашками, а я так и не придумала, что еще могу сделать, чтобы ему помочь. Чтобы не потерять.

– Андрей, я тебя…

Вспыхивает свет, и мы, отпрянув, густо краснеем. Я что, правда только что чуть было не… Промямлив что-то невразумительное, я сбегаю в женский туалет и запираюсь в кабинке. Просто стою там, пытаясь вспомнить, как нужно дышать.