Екатерина Блынская – Записки времён последней тирании. Роман (страница 9)
Кузя сразу перестала быть Агриппиной.
– У меня опять нет сигарет! Платон по своей детсадовской привычке вечно у меня их крадёт.
– Аааа… у меня только вейп. Но я дам тебе пыхнуть. А?
– Фу.
– Ты же моя жена, а Агриппина Гай Германиковна?
– Да уж!
– Тогда отлезь от маленького Агенобарбика и выйдем! В самом деле.
Кузя, извиняясь будто, пожала плечами и вышла следом за Дымниковым, уже сжимающего в зубах свою вейпотрубочку.
– Мдя… – сказал Платон размазывая жирные белила по гладковыбритому лицу. – И что тут скажешь? Что с этого дурака взять, кроме анализов и те под наркозом…
В прежние времена Кузя была любовницей Дымникова. Они пережили короткий и бурный роман закончившийся абортом, а после Кузя назло прежнему любимому вышла замуж за режиссёра вот этого самого театра. Ей тогда едва ли исполнилось двадцать пять лет. Муж на четверть века был старше.
Но что-то до сих пор в Кузе играло к этому альфа – самцу всех времён и народов. Может и не играло, но при Дымникове она как- то терялась. Хоть и не всегда.
Позвонила Цезия Третья. Виву отправили в летний лагерь и теперь Цезия Третья просилась, чтобы Платон хоть на неделю вырвался на море. Решили полететь в Неаполь, и заодно сходить в Помпеи. Почему бы и нет? По теме…
– Я совсем там свихнусь! – крикнул Платон в телефон.– Ты что, хочешь, чтобы я до премьеры не дожил?
– Нет! А что? Всё лето консервироваться в Москве?
– Ну, езжай к сестре в Саратов!
– Да? Может ещё за ромашками на Марс слетать?
На том разговор окончился. И после него Цезия Третья всё равно купила билеты в Неаполь.
В июле, в самую жару, она потащит его смотреть на Везувий и заставит цитировать Плиниев.
Дверь снова открылась и отвлекла Платона от горьких мыслей. Позади показалась Анжела в накладных волосах чисто золотого цвета и чёрной длинной тунике в пол.
– Оооо… ну ты вообще… – обернувшись, облизнул внезапно запылавшие губы Платон.
– Ты тоже ничего… – кокетливо мурлыкнула Анжела.– Твоя режисучка пошла курить со своим слоником Гнеем Домицием. Я вообще, прифигела. Какой ему Гней Домиций? Ему только животастых полканов в « Тайнах следствия» играть.
– А что ты хотела… Старая любовь не ржавеет.
– Вот и я говорю.– выдохнула Анжела и кисейным телом, завёрнутым в шёлковую ткань прилипла к Платону.
Он поцеловал её за ухом и залился краской.
– Тебя красят годы. Раньше ты была только свеженькой, а сейчас ещё и объём прибавился.
– Это платье.
– Как думаешь, Поппея… Когда я умру, меня причислят к лику святых за все мои страдания?
– Страдания мы сами себе придумываем, чтобы чувствовать себя живыми, Платон…
Платон покачал головой утвердительно.
– Это правда. Для того, чтобы это понять не надо быть Достоевским. Смотри, всё у меня есть, а страданий ещё больше, чем было тогда, когда я был и унижен, и оскорблён.
– Вот и работай над кармой. Живи без « зачем»
Анжела, в сущности, была очень умной женщиной. И она единственная любила Платона без всяких условий.
– Если бы я мог, я бы сжёг вас всех… – сказал Платон.
Но его снова никому не было слышно.
– Давай после спектакля убежим?
– К тебе? – спросила Анжела, горько улыбнувшись
– Да, ко мне на хату.
– Давай… У меня там за сценой « Бейлиз», так что выпьем перед выходом. Только ты меня сильно не ударяй, хорошо? А то в прошлый раз немного попал.
– Надо же было, чтобы натурально получилось, я же тебя убиваю, все – таки, по пьесе…
Платон спрятал свою голову в складках шёлка на груди Анжелы.
– Смотри… прилезет старая кошёлка.
– И чёрт с ней. Как я тебе? Хорошо ли я завит?
– Роскошно, как Цезарь.
– Иногда я думаю, как мы всё- таки недалеко от них ушли…
– Да, вообще не ушли.
– Если бы… у меня был…
Голос Кузи позвал актёров приготовиться к выходу.
– Я побежала… А то она сообразит, что меня нет…
***
К концу спектакля Анжела была хорошо навеселе. Кузя хмурилась. Она поняла, что сегодня её Платон показывает свои молодые клычки.
– Ну, ладно, я стерплю. Их семь, а я хозяйка всем.
Такое впору было бы говорить Цезии Третьей, но та, в принципе, не парилась. И правильно делала. Иначе бы она не была женой Платона уже девятнадцать лет.
Анжела и Платон ехали по Садовому на новой тачке полной комплектации, довольно оборотистой. Впрочем, она не ехала, а перемещалась. Платон выпил всего только пару глотков « Бейлиз», но настроение всё равно поднялось.
– А помнишь, как ты поднял меня на руки и кружил, а потом ударил меня о люстру и с неё посыпались хрустальные подвески? Мы их целый час подбирали!
– А ты? Ты помнишь, как мы ехали тогда на гастроли по Подмосковью и в автобусе была такая громадная рюмка пятилитровая, которую Лёшка Сыров наполнил до половины водкой и мы её передавали, от одного к другому, будто это братина на тризне.
– Да! Помню, я тогда тебя ждала, что ты приедешь, я раньше дома была, а Инна мне звонила и орала в трубку, чтобы я поберегла свою невинность!
– Но ты же её тогда уберегла!
Анжела смеялась, её жемчужные зубки, давно сменившие настоящие, белели в полумраке салона.
– Ах, какие закаты над Москвой! Какие закаты!
Платон рулил с удовольствием вспоминая, как носился по Москве на своей первой шестёрке в середине девяностых, играя в некий вариант современного « стрит – челленджа»
– Смешно было! Я мог обогнать помпу и оказаться впереди слонов и балдахинов.
– Что? – смеясь переспросила Анжела.
– Что? – крикнул Платон.– Зелёные побеждали всегда! А? Помнишь того возницу, первого, который погиб на моих глазах.
Анжела смеялась.
– Ты что от Бейлиза? От Бейлиза поехал?