Екатерина Блынская – Время ласточек. Роман о первой любви (страница 1)
ВРЕМЯ ЛАСТОЧЕК
Роман о первой любви
ЕКАТЕРИНА БЛЫНСКАЯ
© ЕКАТЕРИНА БЛЫНСКАЯ, 2021
ISBN 978-5-0051-9000-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Начало
Ночная темнота тут особенная. В ней не бывает беззвучия. Разрываются мелкие сверчки – кузнечики в траве, словно играют пьяную музыку. Далеко лает лиса. Как потерявшийся ребенок, сова подает голос, и он жуток. Стрекотание летучих мышей порой забавляет, пока эта мышь на полном лету не вцепится в волосы.
Уже тишина. Собаки лают разреженно и без энтузиазма. Не в каждом доме держат сторожей: самим на еду не хватает… Людей осталось – раз, два – и обчелся.
Адольф и Дроныч тащат камень. И это не просто камень, это могильная плита с заброшенной части кладбища. Куда они тащат его? Чтобы положить на дорогу. Зачем? Чтобы машины не подъезжали к дому Адольфа и не растаскивали лужу. Могильная плита ложится на траву, гудящую сверчками. Адольф и Дроныч пошли за второй, а то им мало…
…Раньше в Антоново было побольше молодежи, открывали клуб. Двадцать лет назад, в начале двухтысячных, работал завклубом гермафродит Коля П., которого антоновцы ужасно не любили и боялись. Гермафродит он был или кто-то особо одаренный пускал слухи, но после смерти Ромки Олейникова его девчонка Ольга вышла за Колю П. замуж и… родила детей.
Сейчас у Коли и правда уже пузо как у бабы, зубов через один. Детки выросли и разъехались. Старик он стал, этот Коля П. А ему чуть за сорок. Мелкие, которые лет с десяти уже отчаянно желали приобщиться к самогону и самокруткам, в клуб залезали через окна, потому что Коля стоял в дверях и, видя на порожке мелюзгу, расшвыривал их по кустам, как щенят, за шивороты, когда они пытались прорваться к «взрослым», причем любил именно прихватить и кидануть в окно, что было особым шиком для тех, кто приземлялся в крапивные заросли, если окно было открыто. Ну а если закрыто, тогда ой, конечно.
Взрослыми считались девчонки от четырнадцати и парни от пятнадцати. Они приносили с собой лампочку, магнитофон и кассеты. И под слабый ламповый сорокаваттный свет топтались под музло из «Калинова моста» или под саундтрек к фильму «Брат» – ну вы знаете: «А там огромное не-е-бо-о… что видит он в пустоте-е-е…» Потоптавшись на танцах, пары и компании уходили гулять по селу до старинного шлюза под названием БАМ, кто-то хоронился в предбаннике заброшенного фельдшерского пункта, кто-то сидел на лавочках, прибитых к тополям. И обнимались или о чем-то тихо перебалтывались и временами громко смеялись. С пустоши, позади клуба, где еще недавно белели колхозные постройки, раздавался свист. Ребятишки собирались в стаю, чтобы сыграть в карты или побренчать на гитаре. Сейчас ясно: если уходит из села жизнь, первым закрывают клуб. Сразу понятно, что дальше только тишина и развал. Теперь от тех тополей, где были прибиты лавочки для романтических посиделок, остались одни пни. Никто уже не ходит шумными толпами в клуб, не сидит на порожке, схватившись за хмельную голову, не свистит из кустов, сзывая банду курнуть дури или хлебнуть самогона, не стоит грозный Коля П. на ступенях. Не прячутся в заброшенной кинобудке влюбленные ребятишки, не заваливают друг друга на бильярдный стол за старой сценой, на которую годами не ступала ни одна нога из художественной самодеятельности. Не подкатывают к клубу на мотоках распальцованные райцентровские пацаны, уводящие невест у местных ребят.
А потом утром эти мальчики и парни, нагулявшись, шли по росе с отцами и дедами косить отаву, возить навоз, стоговать и копнить, и вертать, и возить сено, и смолить лодки, и кидать сети, и колоть поросей, и резать птицу до позднего вечера. Девки торчали на огородах, сажая, выпалывая, окучивая, обирая ягоду. Варили варенье, колупали косточки, крошили груши и яблоки, лупили подсолнухи, тягали загорелые морды тыкв и рубили сечками для вечно голодной скотины перезревшие кабачки. Чтобы вечером матери отпустили их по своим делам. А прошло-то всего лет шестнадцать, как в клубе в последний раз топтались под домашний «мафон». Кто-то за это время родился и стал юным. И вошел в свое время, но уже другое и не наше. Сейчас в клубе только голосуют. Для этого здание поддерживают в надлежащем состоянии. Белят, красят. Но кинобудку забили досками. И выбросили бильярдный стол и все развороченные кресла. Остались только на обитых краях деревянной сцены надписи, вырезанные перочинными ножичками, надписи из ушедшего двадцатого века: «Дионис, какого хрена ты не пришел?», «У Колхиды пьяное лицо», «Макс и Степан сукины дети, а Саша и Оля хорошие девочки», «Я Черный Плащ, а вы говно», «Ищите меня на Лельке, пятая могила справа от тополей». Вместо клуба в эти современные года новенькие молодые посещают куст, где сделали шалаш и скамейку для ловли 4G от мобильного оператора «Мегафон». Пока больше нигде в Антоново сеть не ловит. Это дает некоторую надежду. Но в шалаше никто не знакомится. Там все поглощены Интернетом. Даже если парень с девушкой сидят рядом, не факт, что они спросят друг друга, кто есть кто и кто к кому приехал. Остались одни дачники. Они приезжают уже не к бабушкам, а сами к себе. Вот такие вот дела в деревне, мир ее праху.
Да… еще кое-что об Антоново… Есть у оставшихся местных такая интересная традиция, которая пока не умерла… Перед свадьбой парень с девкой едут на плотину и идут к водозаборной яме. Она такая, в принципе, очень огромная, глубокая и страшная, а на дне ужи лежат, как свернутые куски велосипедных резиновых покрышек. Парень говорит:
– Будешь, милая, гулять, скину тебя к едреням в эту яму, никто и не узнает, а там тебя съедят саранча и лягушки.
– Ну и ты гляди, – отвечает суженая, – будешь, милый, гулять, сам сюда придешь и скинешься.
На том они решают делать свадьбу. Как бы яма эта все равно маячит каждому издалека. Да и смысл в том, что во время семейного пути обязательно один куда-то сбрасывает другого. Либо сам сбрасывается… Третьего не дано, а образ пустой бетонной ямы с пресмыкающимися никого не пугает и никого не останавливает. Гуляют все. Скучно.
Так вот порешили и наши, еще незнакомые вам герои. Смерть она ведь всегда ходит с любовью рядом, зачем уж об этом рассуждать! Да что я забегаю вперед на двадцать лет! Надо вернуться. Да рассказать все по порядку… А плотина себе блещет лунными осколочками. Луна золотит рябь. Нежное сентябрьское солнце встает из густой дымовухи подожженной овсяной стерни. Дзобают по яблокам вороны загнутыми, первобытными клювами. Выходит на пахоту старая бабка с сапачкой и колотит мертвые глины, чтобы сделать их живыми. Ох и колотит она их! Ветер дует с кладбища. Там только на одной могиле нет креста. На единственной могиле нет и никогда не будет креста. Он ведь умер сам, никто его туда не звал. А скоро уже не будет и самой могилы. Память народа, как и память природы, коротка.
Глава первая
«Писаный-неписаный воровской закон…»
Дверь, разбухшая от дождя и влаги, плохо поддавалась под мерными ударами плеча Григорьича. Тот выносил ее, умело распределяя свой недюжинный вес, грохотом пугая Нину Васильевну и Лизу. И казалось, что этот неожиданно приобретенный дом не очень-то хочет впускать новых хозяев.
– Бабы! Побежали бы, нашли кого-нить подсобить мне, высадить эту дверь бессовестную… – бубнил Григорьич и снова бился с дубовыми досками.
– Сам справишься! Сам бессовестный! Надо было сначала с дверью разобраться, а потом нас перевозить в дождь! – сердилась Нина Васильевна и поправляла дорогие очки Prada на остром носу.
– Да иди, сядь в машину и сиди! Разговорчивая какая! – кряхтя, отвечал Григорьич.
– А Лизка?
– Лизка! Не сахарная, не растает.
Волосы Лизы намокли и завились от дождя, но она отчего-то не уходила, стояла среди двора и улыбалась отсутствующей улыбкой, словно что воля, что неволя – всё одно. Только Майк, совершенно черный персидский столичный кот, раздирал ее плечо, достав через плотную олимпийку коготками до кожи.
Лиза грустила оттого, что ее увезли в незнакомое место со старой дачи, где было по-родному тепло, где ее всегда ждали друзья, мелкий сосед Мясушко и бабульки с теплым молоком в жестяных кружках и маковыми булками. Было грустно, будто детство оборвали.
– Вот деятели! – ворчал Григорьич, налегая на злосчастное полотно хорошо сбитых дубовых плах. – Это ж надо так было сделать! На века! Вот, блин, дед Кожушок!
– Никандрыч! – поправила его Нина Васильевна, протирая забрызганные стекла очков о край джинсового плаща. – Какая-то баба сказала, что его звали Никандрыч. Сказала, что «приехал второй Никандрыч, дюже похож». Этот наш Вертолетчик, который дом продавал, наверное, после старого Никандрыча и дверь не поменял. Зачем… Тут скорее дом упадет, а она стоять будет.
– Хоть горшком на-зо-ви-те… – напирал Григорьич, и усы его словно распушались от неравной борьбы со столетним деревом.
– И что, мы теперь не попадем туда, что ли? – спросила, капризно надув губы, Нина Васильевна. – Или соседей все-таки позвать?
Нежилой какое-то время двор за последний год быстро утонул в крапиве, зацветшие мхом крыши полуразваленных соседских сараев зеленели неприятной, тянущей тоской, как бывает обычно в середине жаркого лета: суточный дождь, смена ветра, и уже пахнет осенью, тревожно, что не вернется тепло. Вертолетчик больше не мог приезжать сюда на дачу. Лечил дочку, заболевшую туберкулезом. С трудом он решился на продажу дома. А дочка его вообще ревела белугой в Сумах. В Антоново прошли ее детство и юность. Она тут каждое лето отдыхала.