Екатерина Белова – Злодейка чужого мира (страница 40)
— Здравствуй ещё раз, Ясмин, — сказал он, и она вдруг как сразу поняла, что все очень плохо.
Она вдруг поняла, что он очень долго выверял и приводил в действие свой план незаметными неопытному глазу шажочками. И она, даже сидя в чужой шкуре, абсолютно бессильна перед ним. Ее душа была свободна от оков клятвы, а вот тело — нет. Ее тело пролило кровь на старые каменные письмена беседки, где она, стоя на коленях, повторяла запретные слова о полном служении тотему.
— Здравствуй снова, глава Астер, — голос едва заметно надломился.
Перед ней был не тот мужчина, которого она увидела в столовой зале — презрительный, холодный, постепенно теряющий акции среди собственной родни, демонстрирующий жалкое сиюминутное превосходство над блудной не-дочерью. Не тот домашний ласковый муж, который угождал своей госпоже и провожал до самой лаборатории, где наверняка закрыл за ней дверь и попросил не торопиться.
Перед ней было древнее недоброе божество, облаченное в человеческую кожу. Его больше не волновала человеческая суета, его вело желание восстановить род Бересклета в правах, забрать своё влияние из чужих рук и поднести богам тотема заслуженные ими награды.
— Присядь и расскажи-ка мне, как прошли твои годы под ласковой дланью новой Варды.
Ясмин сглотнула ставшую вязкой слюну и вдруг отчётливо поняла, что боится. Что все ее годы в должности кризисного аналитика, опасные проекты, дорогие клиенты с откровенно больными фантазиями и опыт в криминологии ничего не значат перед этим страшным человеком. Возможно, человеком. Она ощущала его, как древнего идола, выжимающее соки из людей своего тотема на благо его процветания.
Она — та, другая Ясмин — когда-то читала об этом в семейной библиотеке. Боги снисходят до человеческой оболочки, когда тотем находится на грани вымирания, а сильный тотем имеет сильных и жестоких богов, которые готовы на многое во имя своего рода. Она сочла это мифом. Кто, в конце концов, поверит в такой бред?
Вот только прямо сейчас она видела этот миф в действии.
— Рассказывай правду, — все с той же жуткой убежденностью в своём праве потребовал глава Астер.
Его лицо застыло торжествующей над всем сущим гипсовой маской. Он возложил руку ей на голову, и его чёрные и страшные провалы глаз ввинтились в ее мозг, как стальные шурупы в картон.
Мир померк.
Под глазами росли тёмные цветы воспоминаний, выворачивался пласт давно утраченной памяти рождения, активировались закрытые травмы. Ее тошнило собственной памятью…
Ей пять, она ставит скамейку на стул и лезет за конфетой, падает, вопит от боли. Ей семь, у неё чудовищные банты, и она отчаянно хочет подружиться с кем-нибудь в классе, но у всех уже есть подруги. Ей пятнадцать, и мастер Тонкой Лозы, уперев тонкий прут ей в горло выговаривает на практике прилюдно за глупую ошибку. Ей семнадцать, и она наблюдает, как Абаль танцует с красавицей Фло, откровенно соприкасаясь рукавами праздничных одежд. Ей двадцать три, и ее лучший друг слово в слово переписал ее дипломную работу, и сдал на неделю раньше. Он был первым и последним мужчиной в ее жизни, из-за которого она проплакала целую неделю. Ей снова пять, и она до рези в глазах всматривается в ночное небо, сидя между матерью и отцом. Ей двадцать…
Память Ясмин причудливо миксовалась с памятью Амины, выворачивая все тайные пласты ее незначительных детских тайн и чаяний, вытряхивая замшелые мечты, покрытые плесенью идеалы, снимая с забытой детской радости ткань серого цинизма, как зубной налёт. Ее тошнило, ей было плохо. Кто она?
Кто она теперь?
Ясмин с трудом разлепила глаза. Перед глазами маячила испачканная тенями беседка, а перед носом рос шалфей. С трудом поднялась на локте, а после встала, покачиваясь, как новорожденный телёнок.
— Тебя стошнило в мой пруд, — равнодушно сказал глава Астер. — Но мы прощаем тебя, мы принимаем твои ответы и поступки во благо процветания нашего тотема.
Ясмин тупо наклонилась над водным зеркалом, в котором отразилось ее собственное измученное лицо. Маска, за которую было заплачено годами труда и психотерапии, раскололась, и за ней стоял перепуганный насмерть ребёнок. Уязвимый, лишенный отцовской любви, обманутый лучшим другом и использованный вслепую душой из чужого мира. Она чувствовала себя голой.
— Вы не имели права делать это со мной, — сказала она глухо.
— Имел, — так же безразлично ответил глава Астер. — Ты дала клятву и стала частью тотема, и сегодня тотем оказал тебе великую честь, присвоив твои заслуги на всеобщее благо. Мы учтём твой вклад и вознаградим тебя сообразно достижениям.
— Каким достижениям? — недоуменно спросила Ясмин. — Каким, сожри вас всех кикимора, достижения?
Глава Астер благостно раздвинул носогубные складки, вытянув губы в полоску. Ясмин передернуло от отвращения, и она не сразу поняла, что это была улыбка.
— Ты выловила зеркальную душу из другого мира, что есть нарушение традиций и правил Варды, но мы не скажем. Мы простим твой проступок, ибо сделан он от отчаяния и жажды помочь нам. Мы принимаем твою жертву в награду за соблюдение клятвы.
Отличная награда. Он — они — ее прощают. Его даже не интересуется, где истинная Ясмин, и что с ней случилось.
У Ясмин даже прошла дурнота от бредовости происходящего. Хотелось рассмотреть тварь поближе.
— Кто ты? — спросила она, наконец, устав вглядываться в серые от тени, словно каменные складки, его лица, вырезанные самим временем.
В этих блеклых глазах, в безразличии мимики не осталось ничего человеческого. Словно кто-то неведомый натянул на себя человеческую шкуру и тщательно копирует поведение своей жертвы, не желая проблем, связанных с разоблачением. Не осталось любви к жене, к дочери, к сыну, даже ненависти к Ясмин не осталось. Только тупое следование приказам богов тотема.
И если против главы Астера у неё было хоть какое-то оружие, то против богов она была бессильна.
Ясмин, пошатываясь встала, вытерла лицо, которое оказалось мокрым, словно она попала в дождь и неуверенно двинулась к выходу из сада.
Глава Бересклета смотрел ей вслед.
Около дома она застыла, тупо обрабатывая веселое семейное видео, которое крутили громадные стрельчатые окна. На семейном празднестве оказался Абаль, которому отвели место жертвенного барашка, а рядом усадили нежно алеющую Айрис. Последнее вызывало легкую оторопь, вкупе с характеристикой от родного брата. По периметру залы металась тетушка Ле-Ле постоянно таская что-то незначительное в холёных ручках, мама смеялась шуткам невидимого собеседника, скрытого шелковой шторой, а Хрисанф смотрел на все это дикими глазами. Верн выглядел равнодушным и все время пил. И, похоже, не компот.
Она медленно обогнула фасад, падающий всей своей прозрачной красотой в сад и зашла в дом. У столовой залы замедлилась, но не остановилась. Ей нужно было побыть одной. Прямо сейчас.
— Ясмин! — окликнула ее мать. — Мы ищем тебя второе двоечасие, куда ты пропала? Исходили весь сад, а ты, как сквозь землю провалилась.
Ясмин заторможенно обернулась и тут же сощурилась на свет, льющийся из распахнутой залы. Из темного коридора было не различить лиц, свет жёг сетчатку и причинял измученному разуму почти физическую боль. Она не могла дать слабину. Не сейчас.
— Мне нужно побыть одной, — жестко сказал она. — Один час. Не входить, не стучать, не присылать Мирту.
Весёлый говор в зале смолк, и Ясмин слышала только собственные тяжелые шаги, когда поднималась по лестнице, облитая веселым светом. Ей было плевать, что о ней продумают. Какой увидят. Не осталось сил на маску приветливой и терпеливой идиотки, которая якобы не понимает, что ее собираются убить. Что ее собираются использовать. Что все в порядке, и она не обиделась. Ясмин поднималась и понимала, что не в порядке. Актерский грим пошёл трещинами и осыпается, открывая ее настоящее лицо. Лицо девочки, которая умирала, вставала и дралась за каждый дюйм благополучной жизни, и которая ничем не отличалась от своего мертвого двойника. Была ничуть не добрее и не мягче, разве что цивилизованнее.
Заперла дверь спальни, закрыла глаза и упала на постель, как была — в одежде, перемазанная собственной рвотой и садовой грязью.
Первым условием для входа в медитацию является правильное дыхание и слова благодарности вселенной за предоставленное испытание. Да, поэтому спасибо тебе, гадость, за то, что я не умерла. Уверена, ты убиваешь меня к лучшему. Выворачиваешь меня наизнанку, как платье при стирке и прополаскиваешь мозги при главе Бересклета к моей будущей радости, несомненно. Так что теперь он знает, кто я, и может дергать меня за ниточки, как куклу, пока я не сломаюсь окончательно.
Мысли металась перепуганными белками, рассыпались песком, просачивались сквозь пальцы. Но Ясмин терпеливо собирала их снова и снова, пока мир перед глазами не стал упорядоченным и простым. Она хотела снова увидеть мать и заплатила за это. Все происходящее — следствие ее собственных поступков.
Никто не виноват. Так бывает.
В зале, облитой золотым предвечерним солнцем, выключили свет и зажгли свечи в старинных резных подсвечниках, установленных согласно давно утратившим смысл рунам. Ясмин вошла, рассматривая хаотичную роспись, выявившую себя при свете магических свечей. Бересклет был склонен к хаосу, в отличии от большинства тотемов, и в рунах это было особенно заметно. Никакой симметрии.