Екатерина Белова – Злодейка чужого мира (страница 34)

— Выпусти их, мама, — сказала она медленно. — Они заперты водой.

— Мирта, — мама обернулась к так и не ушедшей ясеневой девушке и бросила ей связку ключей. — Отопри второй вход.

Мирта полезла по раскиданным камнях куда-то вверх, а мама взяла Ясмин за руки.

— Ну почему ты не пришла ко мне, зачем нужно было так горячиться? Астер ненавидит Варду, а грот накрыт антимагическим шалфеем, забирающим силу, хотя бы одну ночь, но все оставались живы.

Она сосредоточенно смотрела на маму и верила ей. И когда вернулась Мирта, за которой спускались Хрисанф и Абаль, тут же рванула к последнему. Осторожно взяла его за другую руку и подвела к матери.

— Мама, посмотри, ты можешь сделать что-нибудь? — Ясмин осторожно потянула Абаля за правый рукав.

— Да, доченька, — страшным шепотом передразнил ее Верн. — Сейчас схожу за тесаком и отрублю по горло.

Он стоял сзади и почти впритык. Улыбка на лице матери застыла, и Ясмин испугалась, что та услышала идиотскую шутку Верна. Воистину, у парня отчаянный талант делать врагов из ничего.

— Можно? — спросила она. — Это Абаль, он дважды спасал мне жизнь, и я просто не могу…

Ее голос звучал умоляюще.

Ее добрая мама стояла, смотрела на неё и ничего не делала. Она просто молчала. Молчал Абаль.

— Представься мне полностью, мальчик, — потребовала мама.

Почему-то голос у неё стал таким же скрипучим, как у Мирты. Глаза заледенели, как зимнее озеро.

— Абаль из тотема Спиреи, первый сын, — глухо представился Абаль.

Что-то вспыхнуло в голове у Ясмин и рассыпалось, прежде чем она успела поймать это чувство. Что-то из той части памяти, которую так тщательно прятала от неё истинная Ясмин.

Вместо этого она почувствовала железную хватку Верна на собственной талии. Когда он шутил, она почти не чувствовала его прикосновения, но сейчас он сжал ее слишком сильно. Что-то происходило.

Что-то очень важное и всем понятное, но скрытое от неё. Очень тесно связанное с тем, что они прошли четыре испытания и оказались у дома Бересклета, когда-то запертого в Чернотайе. Должного давно уже умереть.

— Попроси меня о помощи сам, — сказала мама и улыбнулась. Эту тонкую улыбку можно было снять, как серп, и резать им каменный грот, словно свадебный торт в ресторане.

Абаль промолчал. Только посмотрел на Ясмин самыми темными на свете глазами.

— Попроси, — сказала она. — Мама может помочь.

Абаль даже не стал делать вид, что колеблется, только дернул левым плечом, потому что правое промокло от крови.

— Помоги мне, мастер Гербе.

Мать несколько секунд цепко изучала его лицо, а после кивнула:

— Я помогу тебе, Абаль, сын Примула.

В голове Ясмин разросся бесшумный взрыв. Разрозненные, раскиданные приманкой по всему подсознанию пазлы памяти со скрипом выстраивали страшную схему. Сначала эйфорический смех— ей прислуживал сын Примула, ха-ха. Как он вообще оказался в роли слуги? После страх. Когда она вернётся, Примул любезно вынет из неё кишки и намотает на замечательный шест своего сына…

Они двинулись почему-то не к дому, а в лес.

— Перенесла туда лабораторию, — пояснила мама.

Она взяла Ясмин за руку, и та мгновенно перестала думать. Зачем? Какая разница? Ее мама была рядом, все прочие вещи не имели значения. Каким-то странным образом, она чувствовала, что ей нужно торопиться. Взять так много времени с матерью, сколько это возможно.

Абаль был важен. Но не настолько важен.

— Боишься, что-нибудь взорвется? — спросила она у матери.

Та кивнула.

— Помнишь, как взорвался торт на Рождение Эшли?

Рвануло знатно. Около матери тогда собралось шесть человек детей и каждый хотел что-то своё. Айрис любила безе, и чтобы из крема что-нибудь выпрыгивало, Мечтатель кисленькое и сюрприз, сама Ясмин хотела, чтобы из торта что-нибудь непременно росло и расцветало прямо на глазах… Торт неотвратимо превращался из вкусного в экспериментальный. Во всяком случае, мама предлагала проверить съедобность на собаке. В том смысле, что на Эшли.

Залу они сутки отмывали. Даже в коридор немного вылетело.

— Я с тех и сладкое ни разу не ела, — сказала Ясмин. — В Варде несладкие сладости.

Лаборатория оказалось неожиданно большой и светлой. Вход вёл внутрь земляного холма вниз, после несколькими пролетами вверх, и расцветал высоким бутоном светлой залы, окружённой стрельчатыми окнами. Должно быть на рассвете здесь волшебно красиво.

В стеклянной крупной колбе, шириной с аквариум, она увидела свои люфтоцветы, и со стыдом поняла, что просто забыла о них.

— Они… — начала она, но мама ее перебила:

— Позже. Сначала я осмотрю руку.

Едва они вошли, мама сразу же подвела Абаля к одной из длинных кушеток и строго сказала:

— Раздевайся, мальчик.

Мальчик пошёл красными пятнами, но спорить не стал. Расстегнул верхнюю застежку платья, а после повернулся к застрявшей в дверях троице.

— Я хочу, чтобы ты ушла, Ясмин, — сказал он.

Несмотря на очевидные физические признаки смущения, его лицо по-прежнему давало так мало информации, насколько это было возможно. А едва Ясмин молча развернулась к двери, добавил: — И вы двое проваливайте.

Абаль перестал соблюдать всякую видимость вежливости. Он — сын Примула, а они — все остальные.

— Мастер Гербе, — язвительно попросил Верн. — Заодно и голову ему проверьте. Ему папенькин венец на виски давит.

Хрисанф без рассуждений выдернул его из двери, как редис из грядки.

Глава 21

— Глупо ждать в саду, я проведу вас в дом. Его так перестроили, что, думаю, мы найдём пару-тройку гостевых комнат. Да и отобедать вам не помешает.

Ясмин повела их от леса к дому, но недалеко ушла. Верн без всякого стеснения взял ее за руку сквозь рукав под недовольным взглядом Хрисанфа и сказал:

— Ты объяснить нам ничего не хочешь?

Держал он ее крепко, но не больно, и Хрисанф никак не мог определиться, стоит ли начинать конфликт. Ясмин осторожно качнула головой в ответ на его взгляд. Мол, пока нет.

— Мы попали в погодную петлю, — осторожно сказала она. — Сколько бы мы не ждали в Чаровницах солнца, оно бы никогда не пришло. Мы вышли из этой петли только через эти испытания, и этот сад — единственное место в Чернотайе, которое находятся в такой же петле, только солнечной. Здесь метка напьётся силы всего за неделю.

Ясмин причудливо мешала правду с ложью, но только потому, что и сама не знала всю правду. Правда была не то, чтобы неприглядна, скорее слишком откровенна. Слишком обнажала слабости самой Ясмин.

— Ты лжёшь, — тяжело сказал Хрисанф.

На миг из его речи исчезли все уменьшительно-ласкательные. Стало понятно, насколько далеко он на самом деле отстоит от образа деревенского Иванушки, которым прикидывался в ведомстве.

Ясмин заколебалась, но причин покрывать слабости давно умершей хозяйки тела больше не было. И ей не хотелось разрушать и без того крайне хрупкие отношения с напарниками. Она знает не всю правду, но ту, что знает, может сказать.

Она попыталась сформулировать разбегающиеся факты и вдруг как-то сразу все поняла. Рассыпающиеся неудобной формы факты сложились в когда-то изобретённую той, другой Ясмин ловушку, из которой нет выхода никому из них.

Ее накрыл хтонический ужас. В голове, как когда-то во сне, звучали слова клятвы, данной главе Бересклета. Теперь она понимала, почему Ясмин не могла пройти четвёртое испытание. Нельзя солгать пустыне, а клятва сидит шипастой розой в груди, тянет кровь, тянет силы.

Она дикими глазами смотрела на веселого Верна, сшибающего тонким прутом алые барвинки, Хрисанфа, с тревогой на неё поглядывавшего. Вспомнила Абаля, напряженного и готового к бою, словно он в окружении саблезубых тигров. Впрочем, скорее всего, это было действительно так. Она привела его к эшафоту. На плаху рода Бересклета, свергнутого родом Спиреи.

— Я дала клятву главе тотема Бересклета. Мне было десять, и я очень хотела стать законной дочерью тотема, а клятва не требовала ничего особенно сложного, как мне тогда казалось. Вернуться с меткой и привести любого человека из рода нынешнего Примула, но желательного прямого потомка.

Вот только она, когда кокетничала с Абалем, когда тащила их через четыре поля приказа, когда билась с песочными лилиями, даже не подозревала, что он сын Примула. Зато делалось ясным, почему Ясмин не могла пройти пустыню. Вряд ли она могла бы сказать, что не замышляла ничего дурного.

Скорее всего, изначально она собиралась убить Абаля, как это описывал Хрисанф — тем вакуумным взрывом, но что-то пошло не так. Переоценила свои силы. Недооценила силы Абаля. Или просто не смогла убить любимого человека.

В груди откликнулось невыносимым огнём. Но на этот раз в ее сознании не было Ясмин, и не осталось никакой возможности солгать себе. Это были ее собственные чувства. Как когда-то другая Ясмин, и она повелась на его улыбку, на чёрный миндаль глаз.

Эта мысль вдруг сделала ее слабой. Мягкой и отупевшей. Ровно такой, какой она боялась стать всю жизнь. Ее мать сломала карьеру из-за любви, оставив институт, кафедру и все наработки бывшему мужу. Англичанин, который попался на слабости к своей сестре. Ее собственный отец, мнивший себя умнее прочих. Встречавшийся с ней, только чтобы узнать, как поживает бывшая.