Екатерина Барсова – Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (страница 670)
– Григорий Ефимович, – заблеяла бонна. – Его высочество еще не лег в кровать, бегал и прыгал по комнате, без вас ложиться не хотел…
Распутин взволнованно прошелся по комнате несколько раз, укачивая цесаревича, как младенца, а потом словно в первый раз увидел меня.
– Худо, что ты здесь, ой, худо! Не надо тебе здесь быть! – только и изрек он.
Потом передал уснувшего мальчика матросу, и вся компания удалилась. А сам Распутин подошел столику, на котором лежала Чер. Л. И… Он наклонился над ней…
Что уж там такого увидал старец, не знаю. Но вдруг он выпучил глаза и, схватившись рукой за грудь, принялся громко рыдать, лия обильные слезы.
– Нет, Господи, нет! – причитал Распутин. – Спаси Христос – нет!!!
Я подхватил Л., сунул в портфель и бежал прочь из флигеля. Через полчаса я уже уезжал из Царского Села на дачном поезде…
На следующий день меня вызвали в охранное отделение.
Сидевший в узком кабинете подполковник, не представившись, заявил:
– Не буду долго говорить. Вы сами все, наверное, понимаете. Вам, Отто Оттович, лучше уехать из Санкт-Петербурга…
– Куда? – только и спросил я.
– А куда хотите! – последовал раздраженный ответ. – Хоть в Америку, хоть в Париж, хоть на воды в Баден-Баден, подлечиться. А может, обратно в Сибирь – этот ваш метеорит искать. Да-да – можете его поискать, науке послужить!
Я увидел на столе перед ним листки знакомых отчетов Макаренко… И почти не удивился.
– Только захватите с собой сами знаете какой предмет. От греха подальше. Старец, – веская пауза, – особо на этом настаивал…»
Ниже этой записи была картинка. Все те же черти… Однако же! Целое семейство чертей. Папаша с аккуратной бородкой узнаваемого фасона, длинная тощая мадам-чертиха с выдающимся бюстом и высокой прической, четыре юных чертовочки в аккуратных платьицах и маленький чертенок в матроске. Словно для того, чтобы не было сомнений, кто имеется в виду, здесь же был изображен сидящий у ног матери семейства волосатый коренастый бес с огромной черной бородой и косматой гривой, при этом голый и с фаллосом почти до колен. Видимо, пером Нольде водила черная обида. Как же, власти задвинули его, героя Цусимы и подавления революции!
Юрий ощутил вдруг какое-то глухое отвращение. Конечно, в юности ему приходилось видеть карикатуры на царя, но эта была уж больно гаденькой. Как дохлую лягушку в руки взял!
Больше записей не было. Лишь дата – день смерти барона и пара фраз:
«Какой-то бред… Сегодня за ужином я увидел вместе с двумя американцами не кого иного, как…»
И все. Видимо, как раз тогда в дверь каюты постучал убийца.
Ростовцев отложил дневник.
Интуитивно он чувствовал: где-то там, на этих страницах разбухшей конторской книги, и прячется отгадка.
Дьявол!
Он опять принялся лихорадочно перелистывать страницы. И заподозрил, что барон все ж тронулся умом.
«…Я посмотрел на небо и не поверил своим глазам. Прямо надо мной было на некотором, впрочем, отдалении друг от друга, два солнца. Одно, как ему и полагалось, слегка клонилось к западу – было около шести пополудни. Второе стояло прямо посреди небосклона, как будто в полдень. Я зажмурил глаза и снова посмотрел на небо – ничего не изменилось – солнц было по-прежнему два! Тогда я обратился к возчику с просьбой посмотреть наверх. Он как-то подозрительно взглянул на меня, но, видимо, не заметив во мне ничего неблагонадежного, возвел очи в небеса. Сказать, что на его грубом свиноподобном лице, или, лучше сказать, роже отразилось смятение – не сказать ничего. Мне даже стало его жаль, настолько глупо и растерянно он выглядел…»
Еще пара быстро пролистнутых страниц – подозрения укрепились.
«Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаманка, быстрее и быстрее танец смуглых ног, все грознее и мрачнее пение, все стремительней мечутся факелы. И в такт им танцует мое сердце…
И вот уже я ничего не вижу, кроме этих причудливых огненных ручьев, перетекающих один в другой, а пение становится торжественным и зовущим куда-то…»
– Тама енто, яво благородие пришли… – чуть поклонившись, сообщил выглянувший из сеней Селиван.
– Проси! – раздраженно бросил Макаренко проводнику.
– Вот, Отто Оттович, сами видите, – поздоровавшись, взял он быка за рога, глядя на молчаливо устроившегося напротив гостя. – Долго рассусоливать толку нет. Тут такое событие, а кроме нас, в окружности пары тысяч верст нет никого из ученых. Пока дело дойдет до Петербурга, пока там в столицах разберутся, пока все решат да подпишут, пока наши, – хмуро поджатая губа, – господа-начальники выделят деньги… Нам с вами выпала честь прославить российскую науку, первыми отыскав уникальный метеорит. Я, сами понимаете, приказать вам не могу…
– И когда и с кем мне следует выступать? – справился собеседник, и Алексей Алексеевич не смог отделаться от ощущения плохо скрытого высокомерия в его голосе.
– Ну… – улыбнулся Макаренко, – выбора-то и не имеется. Пойти можем или я, или Богоявленский, или Васенцов.
– Доктор будет нелишним, – как бы в раздумье ответил Отто Оттович. – И еще, само собой, проводники. Уж, вне всякого сомнения, возьму Елисея, ему я доверяю больше, чем прочим…
«Ишь!» – злобно подумал географ и пробарабанил пальцами по корявому столу.
На Елисея у него самого были виды, но сам же предложил выбрать…
Устроила судьба каверзу ему, бывшему ссыльному и не имеющему чина ученому! В последний буквально момент его экспедиции был придан целый старший лейтенант Российского императорского флота да еще барон – Отто фон Нольде.
Все дело в том, что Географическое общество решило вместе с этнографическими работами и описанием местности и приобретением коллекций для Русского музея императора Александра III в Санкт-Петербурге произвести съемку берегов Катанги и сделать промер ее глубин на тему возможного судоходства. Этим и занимался Нольде. Да только он был не подчинен Макаренко, а лишь «придан». У барона свое начальство в Петербурге – господин Вилькицкий, одержимый, как все русские моряки, идеей отыскать Северный морской путь. Будто еще Норденшельд не доказал, что за одну навигацию его пройти невозможно! Правда, барон ему не докучал. Занимался своей гидрологией и порогами, пока Макаренко переезжал со стойбища на стойбище, не пренебрегая ничем и избрав своей базой село Кежма.
Он сводил разбросанные сведения о шаманских святилищах, «онангах», идолах и прочем в единую систему. Мало-помалу у него набирался материал о шаманстве у тунгусов Катанги и весьма интересные исторические данные. Ведь здесь проходил древний кочевой путь тунгусов-орочон – от Бодайбо до Аннабара и далее, до побережья. Он даже добыл ценные экспонаты, форменным образом похитив их с тунгусских мольбищ и гробниц.
Но еще далеко даже до приблизительного результата. Не узнан еще состав туземного олимпа и преисподней, их значение, и не описано ни одного шаманского радения. Не пришлось даже толком побеседовать с шаманом. А камлание видел лишь одно. Причем шаман был пьян.
А между тем…
Сказания, мифы, легенды – они переживают целые цивилизации, и кому, как не ему, это знать? Но хранители мифов предпочитают не открывать священную историю своих племен чужакам, вот почему науке известна, да и то отрывочно, мифология в основном давно ушедших народов. Как знать, какие загадки можно отгадать, если к этим мифам прислушаться.
Скажем, по эскимосским преданиям, прародители этого народа когда-то прилетели на север на железных птицах – и записаны они были задолго до этих новомодных аэропланов. Нелепость? Но ведь следуя поэмам Гомера, Генрих Шлиман обнаружил Трою![181]
Да, но теперь ему, похоже, не до местных гомеров и эсхилов. Случившееся три дня назад неслыханное происшествие поломало все планы.
…С раннего утра все жители таежного селения ощущали какое-то смутное беспокойство.
При зловещей тишине в воздухе чувствовалось, что в природе происходит какое-то необычайное явление. Затем вдруг раздались откуда-то страшные удары, сотрясая воздух, и невидимость их источника внушала какой-то суеверный страх. Буквально брала оторопь… Лошади и коровы начали рваться из хлевов и конюшен. А потом по небу с юга на север пролетело странное светящееся тело. Полет сопровождался адским громом.
Земля под ногами качнулась, раздался грохот, многократно повторившийся, как громовые раскаты.
Гул и грохот сотрясали все окрест. Как подкошенные падали деревья, из окон вылетали стекла, в реках воду гнало мощным валом. Обезумевшие животные метались по встревоженной тайге. Дрожала земля, ломались оконные рамы в избах.
Услышав дьявольский грохот, в суеверном ужасе строители падали со стропил, гребцы бросали весла и начинали неистово молиться. И даже лошади валились наземь, опрокидывая телеги. Одного из сельчан отбросило с крыльца избы на три сажени.
На мгновение на землю пала тьма, ее раскололи удары грома, и через минуту стало тихо и снова ясно.
Затем над хребтами встал дым огромного лесного пожара.
…Весь тот день прошел в разных толкованиях об этом явлении. Среди жителей Кежмы высказывались самые невероятные гипотезы.
Старообрядцы – беглецы от власти, обосновавшиеся в этих холодных бесприютных краях уже век с лишним, лишь крестились и вполголоса говорили, что это сам Илья-пророк летит по небу на своей золотой колеснице, и, значит, наступают последние дни и скоро нужно ждать конца света.