Екатерина Барсова – Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (страница 665)
За дверью оказалась не американка («Слава богу!») и не мистер Чарльз. На пороге каюты стоял не кто иной, как Бонивур. Вид его степенство купец первой гильдии имел слегка помятый: покрасневшие, как у кролика, глаза, под глазами набухшие мешки, косо пристегнутая манишка… Похоже, тот, как начал с утра так, и не мог остановиться… Еврей-пьяница – зрелище нечастое (хотя среди его сибирских знакомцев был такой Мотл Виттман – кабатчик, пропивший собственный кабак).
– Дозвольте войти, милостивый государь? – негромко и как-то заискивающе произнес Бонивур.
И не дожидаясь разрешения, сделал шаг вперед. Юрий посторонился, мысленно обругав незваного гостя.
Тот, как ни в чем не бывало, устроился в кресле и вожделенно уставился на бутылку коньяка на столе.
– Окажите любезность, Юрий Викторович, – умоляюще прижал он руки к груди. – Душа горит!
– Извольте, – хмыкнул Ростовцев.
Бонивур без церемоний налил в бокал коньяку и тут же выхлебал его весь, не закусывая.
– Странно! – поморщился он. – Французский, настоящий «Курвуазье», а шибает клопами, словно кизлярское пойло господина Шустова.
И таким образом оскорбив благородный напиток, снова налил полный бокал. С раздражением Юрий следил за коммерсантом, лакающим дорогой, сотня франков, между прочим, коньяк, словно забулдыга беленькую. Небось не за свои покупал! Шел бы в «Атлантик» или «Кафе Паризьен» и там бы надирался сколько влезет!
– Вы меня презираете, господин Ростовцев? – осведомился вдруг Бонивур. – Неужели все из-за того случая с Шмульцем? Не понимаю, ну кто он вам? Да и это старая уже история…
Юрий покачал головой. Как объяснить этому самодовольному негоцианту, что отношения между теми, кто делил вместе ссылку и тюремные нары, совсем особенное дело?
А история эта и в самом деле была уже старой и началась зимой 1898 года, когда еще юный Юра Ростовцев лишь заканчивал гимназию. В Париж явился некий коммерсант из Одессы, представившийся как Арон Гроссман. Остановившись в одной из лучших гостиниц, первым делом посетил не биржу, как можно было бы от него ожидать, а пришел к директору Лувра, мсье Бурвэ. Когда Гроссман водрузил на стол директора саквояж из крокодиловой кожи и распахнул его, то хозяин кабинета буквально онемел: внутри оказалась тиара из чистого золота. Ее украшали искусно выполненные сцены из «Илиады» и «Одиссеи». Вперемешку с ними были картинки из жизни скифов и сарматов в классическом «зверином стиле». Надпись на греческом и скифском гласила, что сие чудо – дар эллинского полиса Ольвия царю сарматов Сайтаферну.
На вопрос, откуда взялось это сокровище, Гроссман, не моргнув глазом, объяснил, что невдалеке от Одессы, как раз там, где находятся руины Ольвии, он недавно прикупил дачу. И тамошние «mujiki», пронюхав, что тут поселился антиквар, потянулись к нему, принося украдкой вещицы, найденные в земле или на берегу моря, вымытые волнами. О происхождении вещей они не распространяются. Разве что, мол, пошла его «baba» огород перекапывать, а там вот этакое диво… Так что вещица приобретена законно, и никаких проблем вроде тех, что были у Шлимана с османами, с российскими властями насчет возвращения тиары не будет. Россия – это как-никак цивилизованная страна, а не какая-то там Турция.
Бурвэ немедленно созвал экспертов, и все единодушно признали тиару подлинной и достойной занять место в Лувре! В ответ на вопрос о сумме, за которую он согласится расстаться с древней короной, Гроссман, не моргнув глазом, назвал совершенно невероятную цифру: четыреста тысяч франков, что в золоте составляло ни много ни мало – четыре пуда веса, по русским мерам. Директор Лувра в отчаянии побежал к меценатам, и те, проникшись патриотической гордостью, в три дня собрали требуемые деньги. И вскоре корона Скиллура торжественно заняла место в специальной витрине главного зала Лувра.
Лежала бы она там и до сих пор…
Да вот старый одесский ювелир Шломо Шмульц, хлебнув пару стопок в знаменитом «Гамбринусе», похвастался, что, мол, его работу никакие профессора не просекли.
Поползли слухи, и ушлые французские газетчики быстренько нашли в Одессе Шмульца, благо он и не таился, а наоборот, охотно подтвердил, что именно он изготовил подделку и готов приехать в Париж, чтобы это доказать, если только ему дадут денег на дорогу. Да чего там, если господам будет угодно оплатить хотя бы две тысячи (столько дал ему господин Бонивур за работу), он им сделает такую же, а то и лучше!
О Шмульце заговорили в Одессе, даже в Париже, в газетах появились его портреты. Посыпались заказы, его произведения появились в дорогих магазинах знаменитых ювелирных домов. Его даже сравнили с Бенвенуто Челлини! Даровитый самоучка начал пожинать славу и деньги.
– Талмуд говорит, – рассказывал потом долгими сибирскими зимними вечерами старик, – что для каждого человека в свое время наступит его час. Для меня мой час наступил тогда… Жаль, ненадолго…
Как оказалось, «древние» вещички работы старого Шмульца оказались в коллекциях разных уважаемых господ в Петербурге и Москве, как самые настоящие антики. Последовал взрыв начальственного гнева, и бедняга Шмульц пошел по этапу…
А вот Гроссман и Бонивур вывернулись и даже свидетелями не проходили.
– Подделка? Но позвольте, при чем же тут я? Я негоциант, а не археолог, я продаю и покупаю! – заявил Гроссман, когда к нему явилась полиция для объяснений. – Откуда бы мне, обычному еврею, знать про всю эту премудрость?
– Шмульц? Кому вы верите?! Этому пьянице или мне, коммерции советнику, именитому гражданину и купцу первой гильдии? – возмущенно размахивал руками Бонивур. – Разве он осмелится сказать, что я лично заказывал ему подделку? И вообще видел меня? Ах, через своего приказчика! Ну, мало ли кто назовется моим приказчиком? Я, как всем известно, торгую одеждой. Собственный магазин в Гродно! Да, у меня есть пай в антикварном магазине, но те дела ведет Гроссман…
На том все закончилось.
– Итак, что я имею на это все сказать молодому юноше? – говорил, кашляя в клочковатую присыпанную сединой бороду Шмульц, подводя итог разговору зимним вечером одна тысяча девятьсот третьего года. – Если ты будешь маленький человек, ты всегда будешь виновен, и даже сам Адонаи тебя не защитит. Знаете, юноша, – Шмульц горько улыбнулся, – больше всего жалко, что из-за проклятого ревматизма, что я подхватил в здешнем холоде, мои пальцы уже не годятся для работы по золоту. Так что выходит старый Шломо больше не нужен.
И, кряхтя, кинул полено в печь, бросающую на низкий дощатый потолок багряные отсветы…
– Скажите, что с Нольде? – спросил Бонивур неожиданно, отвлекая Юрия от печальных воспоминаний. – С ним все в порядке? Я его не видел, и в каюте его нет… Как ни подойду, нет. И на обеде не видел… Вы ведь знаете? Вы ведь не случайно тогда к нам подсели? Да еще эта шикса американская… Ой, чую, неспроста она вертелась вокруг нас!
– Вы пьяны, Соломон Саулович. Возвращайтесь-ка к себе в каюту, проспитесь! – бросил Юрий, подавив желание без лишних слов выбросить ушлого гешефтмахера за дверь.
– А смысл? – слюняво улыбнулся купец первой гильдии. – В каюте меня ждут две бутылки бренди и я тф… тфердо намерен с ними разделаться уже сегодня! А зачем я пью? Затем, что боюсь, милостивый государь, я боюсь… Я всего лишь еврей из мелкого провинциального кагала, но евреи выживают уже две тысячи лет в рассеянии среди народов, их ненавидящих, и сколько тех народов они пережили? А все потому, что научились чувствовать плохое… Я чувствую
Черт побери! Юрий вновь подавил желание вскочить и вытолкать взашей болтливого пьяницу. Что он несет? «Диббуки» какие-то, Голем. Но ведь по всему видать, Бонивур знает больше, чем говорит. А что, если… Может, он-то и пырнул барона, чтобы поживиться золотишком, и сейчас лихорадочно создает себе алиби – образ жалкого трусливого пьяницы? Смешно? Но это объясняло бы все, до орудия убийства включительно. Схватил, что попалось под руку, и ударил в спину.
– Юрий, – тихо и проникновенно выговорил Бонивур меж тем. – Скажите, если что-то случится, я могу рассчитывать на вашу помощь? Поверьте, Бонивур умеет быть благодарным.
«И Шмульц тоже так думал!» – осклабился про себя Ростовцев.
– Извините, милостивый государь, я не могу помочь, если не знаю, в чем собственно дело, – хмуро бросил Ростовцев вслух. – Может быть, мы поговорим позже, когда вы несколько придете в себя и расскажете все с самого начала?
– С самого начала? – покачал Бонивур головой. – Хорошо, извольте, с самого начала. Моя семья – нищие евреи из нищего местечка в Принямунском уезде. Девять детей, гнилая халупа… И бедность жутчайшая кругом! Да, у нас в местечке богатым считался лавочник Йосиф, он мог есть по субботам щуку. Мой отец и его братья, дядя Фима и дядя Борух, таскали контрабандный товар, натягивая нос царской казне. У нас половина мужчин этим занималась. Льежские кружева, швейцарские часы, лионские шелковые дамские панталошки, разные немецкие лекарства, чтобы солидные господа могли спокойно залечивать свой триппер… Таскали венгерский и итальянский табак, а матушка в чулане с сестрам клеили на него фальшивые бандерольки акцизного ведомства. Носили спирт, его сбывали шинкарям. Чего только не таскали, даже похабные журнальчики из Парижа! Кто побогаче, навьючивал на лошадок. Вы бы видели тех кляч! А моя родня – на себя. За все с нами рассчитывались люди Лайзаря Вейцлера или еще кого-то, они и увозили все добро на продажу. И хорошо, если нам доставалась пятая часть цены… Раз в два-три месяца к нам врывался становой пристав Стефанович со своими архаровцами, переворачивал все кверху дном, колотил посуду, вспарывал тюфяки, грозился всех порубать своей полицейской «селедкой», а если что-то находил – бил морду моему бедному