Екатерина Барсова – Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (страница 500)
Она поплотнее запахнула плащ.
Энни подобралась ближе, движимая почтением к усопшему и, если уж начистоту, любопытством. Ей, разумеется, уже доводилось видеть мертвых, но лишь после того, как деревенские бабули их вымыли и переодели, а потом уложили в гостиной, чтобы остальные простились. У мальчика Асторов не было гроба: его обернули в парусину и утяжелили балластом из трюма. Вышел совсем небольшой сверток – такой легко спутать со связкой белья или спасательных жилетов, зачем-то скованных тяжелой железной цепью.
Асторы попросили, чтобы тело похоронили в море как можно скорее. Мальчик был сиротой, а потому не было причин оставлять его на борту. Его не ждала семья, а до Куинстауна, последней остановки перед Нью-Йорком, добрых шесть-семь часов. Скорее всего, просто хотели избежать скандала. И тем не менее Энни это казалось чересчур поспешным; смерть мальчика была внезапной и неестественной, и все это выбило ее из колеи.
Когда Энни услышала, что на службе должны присутствовать слуги Асторов, то решила тоже прийти, пополнить скудные ряды. Она пересчитала присутствующих: старший дворецкий, две горничные миссис Астор, камердинер мистера Астора, двое младших дворецких, все в шляпах и в застегнутой на все пуговицы одежде оттенков черного и угольного, и два матроса – помочь с телом. Скорбящие были так же беспокойны, как и Энни, они топтались на месте, расхаживали, заламывали руки. Никто, казалось, не знал, что делать и чего ожидать. Протокол требовал, чтобы похоронами распоряжался капитан – но к маленькому слуге это, конечно, не относилось.
Наконец из тумана появился пожилой мужчина в черном костюме, с Библией под мышкой, в котором Энни узнала одного священника из второго класса. К нему подошел старший дворецкий и после минутного разговора велел остальным выстроиться вокруг завернутого в саван тела.
Священник открыл свою книгу и начал службу, но Энни, стоявшая позади, едва слышала слова, уносимые ветром. Она незаметно скользнула вперед на пару шагов, не осмеливаясь подбираться слишком близко, чтобы не потревожить скорбящих. Ей понравилось то, что удалось услышать: как мертвые в море спят без надгробий, и потому между богатыми и бедными нет различий. Теодор Вутен – имя слишком строгое и формальное для крошечного мальчишки – будет покоиться с королями и крестьянами, и все они равны в глазах Господа.
Когда священник закрыл книгу, матросы присели на корточки по обе стороны тела, затем взяли доску с маленьким свертком парусины на плечи. Немного неловко подняли ее над перилами – и все, сверток скользнул в море. Край борта высоко поднимался над водой, и Энни услышала плеск – тело встретилось с волнами. Она снова содрогнулась.
Энни всегда хорошо плавала; мать настояла на том, чтобы она научилась, после того как ее дядя погиб в море. Раньше Энни любила задерживать дыхание и открывать глаза в теплой воде прилива в конце лета, где, как ей всегда казалось, и покоится дробное сияние высшей истины. И все же… Глядя, как океан смыкается над бледным силуэтом, она представляла, что это ее собственное тело погружается в стылую воду, как холод охватывает ее, а цепи тянут вниз своими ужасными объятиями.
Кто-то из младшей прислуги глухо застонал, старшая из горничных громко плакала в носовой платок, а вот Энни с удивлением обнаружила, что не испытывает никакого желания к ним присоединиться. Наверное, потому, что они мальчика знали, а она – нет. Жаль только, что умер таким юным. Может, с ней что-то не так?
И только сейчас она заметила Уильяма Стеда, стоящего рядом и одетого будто для утренней прогулки за городом: в твидовый пиджак и коричневую фетровую шляпу. Он, судя по всему, наблюдал за всей церемонией с самого начала. Энни опешила; как человек своего положения, он выделялся.
– Мальчик Асторов, я так понимаю? – спросил Стед равнодушно.
– Вы пришли на похороны?
– Нет… Я работал и решил размяться. Увидел собравшихся и… – Он обвел всех рукой. Посмотрев вместе с Энни, как скорбящие расходятся, он повернулся к ней: – Рад вас видеть, мисс Хеббли. Хотел поблагодарить за вчерашнее – за вещи, которые вы разыскали по моей просьбе.
Она помнила лишь смутно, сквозь туман тревоги из-за внезапной смерти ребенка. Странный набор вещиц: простая булочка, дополнительные свечи, большая миска для бритья.
Стед, казалось, хотел ей что-то рассказать.
– Рада предоставить все, что понадобится. – Это была одна из фраз, которую Энни выучили произносить, когда у пассажиров первого класса случалось настроение поговорить.
Стед пожал плечами, но не стал смотреть ей в глаза.
– Сегодня мне, скорее всего, снова понадобятся свечи и хлеб.
– Будет сделано. Прошлых оказалось недостаточно?
– Боюсь, волны жаждут большего, – ответил Стед, глядя на воду.
– Волны?..
– Видите ли, хлеб был не для меня, а для мертвых, что вернулись голодными. Им предлагают хлеб, дабы задобрить и, возможно, услышать, что они могут сказать.
Энни затошнило. Этот человек безумен?..
Наверное, он заметил, насколько Энни изменилась в лице, потому что улыбнулся, как бы успокаивая ее.
– Я практикую спиритические сеансы уже много лет. Уверяю, я знаю, о чем говорю. – Стед сделал паузу, но Энни промолчала. – Случалось ли вам побывать на таком?
– Нет, сэр, – поспешно ответила она. – В Баллинтое нет ничего подобного.
По крайней мере, насколько Энни помнила. Там, дома, священники не одобрили бы ничего подобного.
Стед сощурился, глядя в сторону неразличимого в тумане океана.
– Все отпуска я провожу у моря. Очень укрепляет силы – гулять по берегу, смотреть на волны… Иногда я замечаю, как ветер над водой звучит подобно женскому голосу. Есть, знаете ли, истории о существах, которые стремятся заманить мужчин в море, на верную смерть. Кто-то зовет их сиренами, кто-то – русалками.
Энни знала все эти истории. Баллинтой – рыбацкий городок, с рыбацкими же суевериями и преданиями. Мужчины утверждали, что слышали зов сирен, когда уходили далеко в море. Поговаривали, что те, которые пропадали, позволяли штормам унести их за борт, навстречу сиренам.
Энни вдруг вспомнила кое-что – она пыталась забыть об этом, хотя теперь это воспоминание почему-то оказалось единственным, что она помнила четко. Энни была совсем маленькой и бродила по пляжу в Баллинтое недалеко от дома тетушки – они устроили здесь пикник всей семьей. Тетушка Риона, вдова рыбака, жила у моря с матерью, Эшлин – бабулей Энни, – и совсем недалеко от дома, в котором жила Энни с матерью, отцом и четырьмя братьями. Обычно Энни любила море, несмотря на страх, который пытались вселить ей родители, – те говорили, что если ее унесет течением, то ей ни за что не справиться с волнами, и тогда они навсегда ее потеряют, как дядю Уилмота.
Но в тот день, когда Энни пробегала по скалам, у нее разболелась голова, а перед глазами все побелело, расплылось. Стоял весенний день, ясный и холодный. И все же было в нем нечто такое, что даже сейчас вселяло в нее ужас…
У нее было видение. Иного слова не подобрать. Жуткое видение – из-за него Энни бросилась обратно к месту пикника, к отцу, и попыталась залезть к нему на колени и спрятать лицо у него на груди. Но ничего не вышло. Он сказал, что Энни слишком взрослая, чтобы сидеть на коленях. А когда потребовал объяснить, что так ее напугало, Энни рассказала, что видела: это была дубеса. Темная владычица воды. Морская богиня. Демоница. Та, что стремилась оберегать и защищать своих любимых девочек и никогда больше не позволяла им вернуться на поверхность. По крайней мере, так гласили предания.
Вместо того чтобы утешить дочь, отец на глазах Энни побагровел от ярости – той, что, казалось, бурлила под самой кожей. Он наорал на нее при всех.
– Видишь, что выходит из этих дурацких сказок?! – орал он на жену. – Что сказал бы отец Малруни? Все твоя мать постаралась…
– Это старые предания, – вступилась тетушка Риона, выпятив подбородок, и буйные черные кудри взметнулись, обрамляя ее лицо. Тетушка была единственной в семье, кто осмеливался возражать Джонатану Хеббли.
– Языческая чушь, и я запрещаю такое в своем доме! Ты слышишь, Энни?
Тогда они провели последний семейный пикник с тетей Рионой и бабушкой Эшлин, и Энни навсегда запретили навещать бабулю, которая рассказывала ей о маленьких народцах и фейри, и ее главных любимицах, шелки – женщинах, что могли надевать и снимать красивые шкуры из тюленьей кожи, чтобы ходить по земле в поисках тех, кого когда-то любили.
Энни с усилием отогнала воспоминание. Она не в Баллинтое, и она уже не маленькая девочка.
Открыв глаза, Энни увидела, что Стед без единого слова продолжил прогулку по палубе, постепенно растворяясь в тумане.
Когда она пришла в себя – нужно было еще спуститься на нижнюю палубу, заняться пассажирами, – к ней приблизился матрос. Один из тех, что отправили тело Теодора Вутена в пучину.
Матрос коснулся козырька фуражки.
– Прошу прощения, мисс, вы из стюардесс первого класса? Отдать вам, что ли?
Он достал из кармана униформы носовой платок. В ткань было что-то завернуто – маленький белый комок, напомнивший Энни о закутанном теле на палубе.
Матрос вложил его ей в руку. Развернув платок, Энни увидела украшение. Брошь в форме сердца, свисающего со стрелы с застежкой.
– Меня снарядили готовить тело, ну и нашел на нем, – пояснил моряк. – Красивая штучка такая, подумал, наверное, чья-то из первого класса. Малец мог стащить. Проследите, чтоб законному владельцу вернулась?