Екатерина Барсова – Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (страница 234)

— Тебе не придется меня уговаривать по той же причине, по которой мне больше не нужно уговаривать тебя. — Я положила руку ему на сердце. — Когда пароход тонул… когда казалось, что времени больше не осталось, я все думала, как было глупо мучить себя и прощаться навеки на минуту раньше, чем следовало. А сейчас случилось чудо. Ты снова со мной. И на этот раз я никуда не уйду, Алек.

— По той же причине. — Он мягко улыбнулся. — Потребуется что-то более серьезное, чем Братство, чтобы снова разлучить меня с тобой.

Я придвинулась к нему, чтобы прижаться целиком, от виска до пальцев на ногах.

— А куда мы поедем?

— Хотелось бы мне остаться тут навсегда. В этом номере, в этой кровати. — Огонь раскрасил неукротимые кудри Алека в почти рыжий цвет. — Но ведь ты хочешь, чтобы я вел себя практично, правда, Тесс? Нам придется вернуться в Чикаго, хотя бы на время. Нужно уладить дела отца. Я не хочу брать на себя руководство «Сталью Марлоу», но нужно решить, кому я могу доверить компанию. И… я понимаю, что похоронить его мы не сможем, но мне бы хотелось поставить папе надгробный камень. Что-нибудь в память о нем.

Я сжала его руку, соглашаясь с ним, но спросить все равно должна была:

— А люди не будут удивляться, что ты… ну… жив?

— Да, но это довольно легко объяснить. Ты же говорила, что газетные сообщения о «Титанике» выходят по два-три раза в день и зачастую противоречат друг другу. Мы просто скажем, что меня случайно не внесли в список выживших, а сам я был ранен и до сих пор не мог послать им маркониграмму.

Да, это звучало разумно. И мне понравилось, как Алек сказал «мы», как он прекрасно понял: что бы ни случилось дальше, мы с ним будем вместе. Распластав ладонь по его мускулистой груди, я прошептала:

— И ты свободен.

Может быть, нам придется скрываться. — Пусть благородство и чувство вины больше не заставляли его отталкивать меня, Алек все еще считал, что обязан меня предостеречь. — Братство не отпустит меня так легко, даже если я вовсе отойду от дел «Стали Марлоу». Наверное, мне следовало бы сделать это прямо сейчас, пока они ничего не знают, но я не могу поступить так с дедом, бабушкой и кузенами. Прикинуться мертвым было бы для Алека лучше всего, но слишком жестоко. На это он не пойдет никогда. Я мысленно нарисовала себе ту хижину на границе, о которой он говорил когда-то: небольшую, но укромную и уютную, не пограничную заставу, а настоящий домашний очаг с вьющимся из трубы дымом и занавесками на окнах. Огородик с овощами для нас обоих и цветы для меня — просто поразительно представлять себе, что у меня может быть собственный клочок земли, где можно посадить цветы. Алек больше не будет вести образ жизни богатого человека. Я больше не буду прислугой. Мы станем равными. Вместе.

— До тех пор, пока мы вместе, с нами все будет хорошо. Ведь ты это знаешь, правда?

— За исключением ночи полнолуния.

— Одна ночь в месяц! Я точно знаю, с этим мы справимся.

— Надеюсь.

И хотя Алек все еще мучился сомнениями (с учетом всего случившегося он имел на это полное право), я больше не чувствовала в нем прежнего фатализма. Он все-таки поверил, что имеет шанс прожить хорошую жизнь. Со мной. Я сказала:

— Ты свободен и от контроля Братства тоже. Теперь мы это знаем. Михаил попытался, но у него толком ничего не вышло. Серебро, к которому ты прикасался во время инициации, спасло тебя.

— Ничего подобного.

Я приподнялась на локте и уставилась на Алека. Он выглядел совершенно серьезно и вовсе не испуганно. Собственно, единственное слово, описывающее выражение его лица, — это радость.

— Михаил поймал меня, — сказал он. — Подчинил себе и удерживал до тех пор, пока не приказал убить тебя, — а вот этого я не сделаю никогда. Моя любовь к тебе — вот что оставляет меня человеком, Тесс. И так будет всегда.

Эрик Фоснес Хансен

Титаник. Псалом в конце пути

A te Katerina, perche ci sei[67]

АРФИСТ

Кто с хлебом слез своих не ел, Кто в жизни целыми ночами На ложе, плача, не сидел, Тот незнаком с небесными властями. Они нас в бытие манят — Заводят слабость в преступленья И после муками казнят: Нет на земле проступка без отмщенья!

ДЖЕЙСОН КАУАРД — капельмейстер Лондон

АЛЕКСАНДР БЕЖНИКОВ — первая скрипка Санкт-Петербург

ДЖЕЙМС РИЛ — альт Дублин

ЖОРЖ ДОННЕР — виолончель Париж

ДАВИД БЛЯЙЕРНШТЕРН — вторая скрипка Вена

ПЕТРОНИЙ ВИТТ — контрабас Рим

СПОТ ГАУПТМАН — фортепиано Место рождения неизвестно

Медленным потоком звуков и образов плывут века. Проходят мимо люди и города. Одни образы яркие и четкие, другие — словно скрыты туманом. У каждого времени свои образы и свои звуки. В одних временах слышится пафос гимнов, их музыка взмывает к небесному своду. В других — скрежет железа, надрывные вопли и тихое, словно плач, бормотанье. Медленно плывут они прочь, точно поток, несущий льдины. И ты не в силах их удержать. Они как смутные сновидения, как старинные иконы, на которых древними красками написаны чужие лица и времена. У всех времен свои образы и свои звуки. Это словно стихотворение, которое ты забыл.

И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря.

Иаков сказал: не отпушу Тебя,

пока не благословишь меня.

Он вышел из парадного и вошел в утро.

Он думал: есть что-то неповторимое в том, чтобы идти одному по тихим утренним улицам, прощаясь с ними, уже находясь в пути. Всегда в пути. Еще рано, еще ты слышишь свои шаги по брусчатке. Еще не взошло солнце.

Улица идет под уклон, она спускается к Темзе. В руке у тебя — небольшой чемодан, под мышкой — футляр со скрипкой. И все. Идти легко. Ты сворачиваешь за угол, и тебе открывается небо на востоке.

Он шел. Вокруг громоздились городские здания; на рассвете они казались легкими и прозрачными. И почти парили в воздухе. А по улице, между домами, текли предутренние сумерки; синие, какими они бывают только в апреле, неуловимые, точно неведомый интервал. В такую рань на улице почти никого не было — несколько ночных пташек, два-три зеленщика со своими тележками, редкие утренние прохожие, он сам. Шаги по камням. Лица, прозрачные, как город, залитый этим светом. Он думал: и мое лицо сейчас тоже прозрачно.

Вскоре он был уже на углу.

Он думал: сегодня ты рано покинул пансион. Влажные, нечистые простыни. Еще один ночлег, еще одна постель, где тебе больше не ночевать. Тебя ждет все, и ты еще даже не знаешь, что именно. Как давно это началось! Сколько их уже было, этих рассветов и тихих улиц, в любое время года. Ты идешь через город и смотришь, как живут люди, видишь одежду и постельное белье, высохшее за ночь, оно висит на веревках и ждет. За окнами спят люди — дети, женщины, мужчины. Ты это знаешь. При небольшом усилии ты почти слышишь их дыхание. Ты знаешь это. Но понять не можешь. Тебе это чуждо. Это никогда не станет твоей участью. Раньше это сердило и пугало тебя, ты мог наговорить Бог знает что или убежать. Теперь все изменилось. Теперь это всего лишь твоя тайна, тебе от нее грустно, но ты счастлив.

Он замер на мгновение, словно перед зеркалом.

Потом свернул за угол. И увидел Темзу, бесцветную и спокойную. Над водой плыл легкий туман. Небо было залито таинственной синевой, но на востоке оно уже краснело. Он задержался на углу. Это его река, он вырос на Темзе, ему известны все ее цвета, звуки и запахи. Он знал: счастлив ребенок, чье детство проходит у большой реки.

Наконец взошло солнце. Он поставил на землю чемодан и футляр со скрипкой. И смотрел, как все медленно изменяется на глазах; контуры обозначились резче и глубже, река приобрела цвет.

Некоторое время он стоял и смотрел на разливающееся красное зарево.

— Она должна быть немного правее и ниже солнечного диска.

Голос отца.

— Еще долго? — Это уже его собственный голос, чистый, нетерпеливый. Ему десять лет, это было очень давно. Непостижимо давно и вместе с тем недавно.