Екатерина Барбаняга – Границы (страница 2)

2

«Я никогда не думала, что воевать с собой так сложно, не на выдуманном, игрушечном поле боя, а по-настоящему. Когда твоё двоемирие становится явным, начинается наступление: морали на желание наслаждения, обретённого покоя на жажду приключений. Бунтарь и семьянин – как вы уживались вместе? Так страшно вдруг осознать неизбежное – необходимость выбора. Всё начало бушевать во мне вместе с ночными бурями на незнакомом побережье. Как это случилось? Как наступила, чуть-чуть повременив, та дикая агония летних ночей? Сейчас, когда выбор сделан, можно что-то понять. Но никогда не станет ясно – правильный ли это был выбор.

Всё вертится в голове то киношное танго «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось…», шарманка – снова и снова, заведённая ещё в Варне. Словно гимн всему произошедшему. Как будто всё в этих строчках, в этой мелодии: сказано и выстрадано, но всё было совсем не так! И песенка эта ничего не отражает. Никто не говорил, что «нет любви», никто не прощался под лучами «утомлённого солнца», и вины не было совершенно никакой, ничьей. Да и вообще о любви не было сказано ни слова. Но почему-то так настойчиво: «Утомлённое солнце…». Наверное, в ней сама суть, звук, плачь, танец волн, бьющихся о болгарский берег.

Потом, уже в посттравматическом состоянии пришла другая песня. Та самая, которая появилась в моей жизни раньше, чем я смогла её прочувствовать. Теперь всё точно, 100%-ное попадание: «…Всё передумываю снова, всем перемучиваюсь вновь». Цветаевские стихи. Какая ирония! Ведь всё началось тогда, в мае, именно с её стихов и её дома в Борисоглебском переулке, с того ливня и (так кстати!) бесплатного билета в музей. С маленькой угловой комнаты, украшенной шкурами и портретом юного Наполеона. Это была настоящая весна, пробуждение, вихрь, задевший неподвижную, отяжелевшую за зиму коробочку, в которой я уже была готова провести и весну, и лето. Но жизнь, легкомысленная и мудрая одновременно, уже несла меня в направлении не от меня, как прежде, а ко мне. Возможно, не слепой, а немного подслеповатой, мне поначалу виделись только очертания и совсем не верилось в возможность чего-то особенного, что должно случиться.

Знакомая лёгкость пятилетней давности вдохновляла на новые строчки, дарила какую-то необыкновенную надежду на расцвет и долгожданную встречу. Предвкушение не обмануло меня, в уже готовую клетку, украшенную ландышами и сухими колосками, впорхнуло новое чувство. Такое трепетное и живое, с маленьким пульсирующим сердцем, что всё сознание невольно умилилось и замешкалось. Так я очутилась наедине с неведомым.

Как клубок дорогих нитей, жизнь разматывала передо мной новые возможности. Я просто принимала, не задумываясь, кружась внутри развивающихся событий. Часто ли мы пытаемся их осмыслить на ходу? Я не пыталась, я просто жила. Уже в первые летние месяцы свобода внутри меня показывалась в манерах, взглядах, осанке, даже новых стихах, которые зимой совсем не писались.

Неизбежное случилось не сразу и не так, как мне грезилось. Впервые взлетев на большом самолете, я загадывала желания, одно за другим, соскучившись по счастью. Даже если я сотней слов опишу, что творилось тогда в моей душе, не будет виден масштаб. Слова будут слишком лёгкими, чтобы что-то обозначить, слишком эфемерными, они не коснуться реальности. Между беспрерывным монологом чувств и обстоятельствами действительности такая тесная связь, что одно без другого ни о чем не скажет. Обстоятельства же мои были таковы: пять лет замужества и два года материнства, которые должны были стать основой моего отношения к жизни, существовали где-то отдельно от меня. Мне по-прежнему верилось в возможность одиночества и независимости. Тем не менее материнские повадки как врождённые рефлексы стали частью моей натуры. Я думала, что такие вещи не украшают женщину в глазах посторонних мужчин. Но оказалось, наоборот. Эта мягкость, нежность и самоотверженность придают особый оттенок каждому движению. Это завораживает и пленяет мужчину…»

3

– Лена! Мы это сделали! Юхууууу! Наша первая заграница, ты веришь, веришь в это?! – она бросалась на шею сестре, которая едва удерживала на руках годовалую дочь, две сумки с детскими игрушками и рюкзак с диетической едой и пледом.

– Даааааааааа! – всё-таки выдавила из себя сестра. – Держи ребёнка крепче, а то оба упадёте!

Выход из самолёта – в солёный предгрозовой плотный воздух, как высадка на луну. Всё, нет больше ничего, что было «до», мы существуем здесь и сейчас. Чувствуй! Запоминай! Дыши, глубоко и размерено. И улыбайся.

– «А ты танцуй, дурочка, танцуй! И улыбайся…» Ну ты только посмотри, Лена! Какой кайф. Там же море, вон. Оно даже в воздухе, Чёрное море! – эйфория, конечно, состояние не продолжительное по времени, но её «заклинило» прилично. И в машине, и у гостиничного домика, и поздно вечером у бассейна, и ночью, дыша духотой под потолком на втором этаже двухъярусной кровати, она всё никак не могла перестать улыбаться. Ах, дурочка моя, «тебе это, действительно, идёт…»

Первые же утренние лучи болгарского солнца высушили отсыревший за ночь песок и прилегающие курортные территории. Море! Всем хотелось скорее увидеть море. Рвались идти к нему ещё ночью, но ливень, усталость и дети. Здесь надо немного расширить экран нашего повествования, чтобы вы смогли бы увидеть, кто собственно такие эти «все». Поистине, цыганский табор! Бабушка, тётя, дядя, два брата и две сестры с маленькими детьми-погодками. Я искренне восхищаюсь её изобретательностью: при таком обилии посторонних глаз и ушей она всё-таки умудрялась почти каждую ночь вырываться к нему на свидания. Настоящая плутовка, а строит из себя невесть что: неземное создание с чувствительностью мимозы.

Сбор игрушек, подстилок, полотенец, вещей, детских памперсов, салфеток, запасных трусов и панамок, намазывание кремом от загара себя, сестру, детей, поедание каши на ходу из тарелки сына, попутно кормление сына, поиск бутылок для воды… О, эти ежедневные утренние процедуры курортников! Её колотило от предвкушения встречи с желанным. Речь ещё пока не идёт о мужчинах, только о главной её любви – и здесь я впервые отброшу свой пренебрежительный тон и скажу тихо, уважительно, с придыханием, будто говорю о своей собственной мечте – она готовилась к свиданию с морем. Не видя перед собой ничего, кроме пыльных извилистых дорожек и островков травы, она бежала к пляжу. Толкая нагруженную детским барахлом коляску перед собой, смотрела вперёд, и вдруг кто-то сзади выцепил её взглядом из толпы курортников. Она не обернулась, не посмотрела сама, просто почувствовала, что кто-то её приметил.

– Плевать! Пусть пялится. Нет во мне ничего, что может вот так сходу кого-то зацепить, не любовь же с первого взгляда в затылок! Потом! Всё потом! Разберёмся позже, – и сгорбившись над коляской, рванула ещё быстрее.

Кто родился у моря, знает, как невыносимо жить без него. Это врождённая наркомания, ген, провоцирующий мучительную тоску, солёные сны и миражи, как следствие городского обезвоживания. Хорошо, что никому из этих несчастных не надо сдавать тесты или анализы, выявляющие степень инфицирования морем, она бы казалась несовместимой с жизнью. Но они живут, создают семьи, строят дома и страдают, и рвутся к нему, и не могут насытится им за короткие свои отпуска. Видимо, её тоже угораздило родиться на побережье. Я даже испытываю нечто вроде радости за неё в том, что касается её первого свидания с морем. Оно было идеально. Прохладное и ласковое, нежно поглаживающее живот и бедра… Не мудрено, что после моря ей захотелось мужчину. Все её чувственные рецепторы были обнажены и искали новых прикосновений, уже более грубых и страстных, чем сонные ласки волн.

Через несколько часов они с сестрой и двумя, сморенными на солнце детьми, возвращались в гостиницу. С удивлением она оглядывалась по сторонам, осознавая, что ничего этого не видела утром. Например, что дорога проходит через территорию какого-то бывшесоветского санатория со столовкой и кафе, тремя детскими площадками, велодорожками и теннисным кортом.

– Классно как! Здесь так красиво! Вообще, ты чувствуешь, как пахнет? Мо-о-орем… и сладким чем-то. Наверное, солнечным джемом! – она отцепилась от коляски и вцепилась в плечи сестры. – Ленка! Ну разве ещё месяц назад можно было предположить, что мы будем с тобой… вот так – гулять под жарким-жарким солнцем Болгарии в ста метрах от моря. Мне кажется, будто я сейчас где-то за границами собственной жизни, а не только «территории проживания»! Какая-то лёгкость, не отягощённая гравитацией…

Они старались идти медленно, но привычка вечно куда-то спешить периодически «давала им пинка», и они зачем-то прибавляли ход, потом снова замедлялись. Она всё ещё говорила что-то восторженно-романтическое своей сестре, когда вдруг почувствовала, как её снова «выцепили» и отставили в сторонку от общего потока.

– Кто это делает? – она резко посмотрела прямо перед собой и увидела чёрные, наглые глаза, беззастенчиво смотрящие в неё. Именно «в неё», не «на». Нет, это ещё был не он, не герой нашего рассказа, не вторая половинка формулы «X+Y». Это был «заклинатель», их будущий сводник и поверенный, но именно он открыл её для него.