Екатерина Балабан – Лучезарная нимфа. Песни и цепи Рима (страница 16)

– Пропасть, – отозвалась девушка и бессмысленным взглядом уставилась в разноцветную толпу. Что-то там в этом бесконечном суетливом движении неожиданно привлекло ее внимание – январское солнце сверкнуло на длинном клинке, зажатом в руке злодея. Совсем рядом у ближайшего лотка. Никто не обращал внимания. Занятые собственными делами, люди не смотрели по сторонам. Одно мгновение понадобилось Антонии, чтобы, сорвавшись с места подлететь к убийце, уже вознамерившемуся вонзить острое лезвие в бок своей жертвы. Она повисла на его руке с громким криком. Седовласый мужчина в тоге сенатора, тот, кто только что был на волосок от смерти, резко обернулся, увидев горящие ненавистью глаза негодяя, нож, готовый к действию и девушку, помешавшую совершиться злодейству.

– Тебя пытались убить, господин! – завопил какой-то человек,

Слуги окружили хозяина, оттесняя его от убийцы. Самого убийцу тотчас скрутили и поволокли куда-то, народ, жадный до дармовых зрелищ, собрался на крики. Прозвучало имя Марка Кокцея Нервы. Сенатор взглянул на Антонию. Лицо его все еще хранило следы пережитого волнения.

– Если бы не ты, дитя, – произнес он, – Не видать бы мне больше света солнца. Что хочешь, проси. Моя власть велика, и я многое могу для тебя сделать.

– Мне ничего не нужно, – пробормотала она, сама напуганная больше, чем он, – Пусть хранят тебя боги, господин, от подобных бед.

Она хотела было уйти, но он удержал ее за плечо.

– Постой. Ты спасла мне жизнь, и теперь я обязан как-то расплатиться с тобой за это. В старину говорили, что спасенный от смерти, навеки в долгу перед своим спасителем. Если ты ничего не просишь сейчас, возможно тебе что-то понадобиться в будущем. Вот кольцо. Храни его. Когда придет нужда, разыщи меня, и я помогу тебе, в чем бы ты ни нуждалась. Мое имя тебе конечно известно.

– Нет, господин, – проговорила она, принимая дар – массивное кольцо с рубином, предназначенное для мужской руки.

Ее ответ его немного озадачил. Марк Кокцей Нерва был известен не только среди своего сословия. Простой народ боготворил его, за прежние заслуги при добром императоре Веспасиане, за щедрость и за простоту общения.

– Марк Кокцей Нерва, твой покорный раб, прелестное дитя, и твой вечный должник, – улыбаясь, произнес он, – А как имя моей спасительницы?

– Меня зовут Антонией, – ответила она.

Возвращаясь домой, она несла в руке два кольца, которые так и не решилась одеть на пальцы. Одно было ей слишком велико, а другое слишком дорого, чтобы демонстрировать всем подряд.

Глава 11 Певица

В январские иды сосед Корнелия Иосиф традиционно устраивал пир для своих друзей. В этот день он когда-то заключил первую выгодную сделку и с тех пор считал необходимым собирать за праздничным столом всех, с кем был знаком по роду своей деятельности.

К себе Иосиф приглашал знаменитых и только-только пробующих перо поэтов, драматургов, актеров. У него слагали витиеватые речи признанные всеми риторы, уводили в дебри мироздания философы.

Как ни странно, презренное ремесло, которым занимался Иосиф – ремесло дельца, и иное вероисповедание не отвращало от него римских граждан. Наделенные властью сановники, именитые горожане не считали зазорным заглянуть к нему, на огонек.

Характер Иосифа во многом был противоречив. Он не страдал мелочностью, бывало, легко прощал долги неплатежеспособным кредиторам, а то наоборот, сдирал три шкуры с какого-нибудь зарвавшегося патриция. Любил много и вкусно поесть, легкую любовную поэзию, стройных танцовщиц, но, в то же время, вслед за модным философом своего времени Гаем Музонием Руфом твердил о том, что смерть, страдание и бедность – не зло, а жизнь, удовольствие и богатство – не благо.

У Иосифа все было иначе, чем в иных домах. Здесь все были равны. За едой сидели, а не возлежали, рабы, обнеся гостей кушаньями и вином, усаживались за отведенные им столы – тут же в общем зале, и принимались за угощение.

Иосифу недавно минуло тридцать пять лет, хотя выглядел он несколько моложе. Особую его гордость составляли вьющаяся черная шевелюра и такая же вьющаяся ухоженная борода. В карих глазах под пушистыми ресницами – хитринка, на чувственных губах милая улыбка.

Облаченный в простые белые одежды без признаков роскоши, он сидел в окружении родственников – небезызвестного лекаря Руфрия, чьего внимания так и не добилась Антония в день декабрьских ид, очень похожего на своего брата внешне, но постарше того на пару десятков лет и серьезного до мрачности, а также дочери Руфрия черноокой Руфии.

Подле Иосифа в столь же простых одеяниях, безо всяких знаков отличия разместились второй консул – Марк Азиний Атратин, и Городской префект – Аррецин Клемент. Оба, как с равными, беседовали с иудеями, ничуть не кичась своим особым положением и властью. Консул задумчиво разглядывал все прибывающих гостей. Клемент в обычной своей насмешливо манере отпускал замечания по поводу собравшихся.

Большой зал, вмещавший девять столов по периметру и еще один в центре, был полон гостей: мужчин и женщин, сенаторов и всадников, богатых и бедных. Правда, среди простых, в основном белых одежд, отличительные черты сословий терялись. Выделялись яркими нарядами только несколько юных танцовщиц, устроившихся за самым дальним столом у входа и пара молодых поэтов, видимо считавших, что чем роскошнее наряд, тем возвышеннее стиль.

– Мир и процветание твоему дому, досточтимый Иосиф, – раздалось ото входа и бородатый статный старик, завернутый в темный плащ, прошествовал через зал к гостеприимному хозяину.

Пока он шел, Клемент Аррецин успел переглянуться с Руфрием и недовольно покачал головой. Новый гость обоим явно чем-то не понравился.

– Многие лета, уважаемый Марк Фабий! – отозвался меж тем Иосиф, – Не угодно ли тебе будет присесть за наш стол или ты предпочитаешь общество велеречивых поэтов? Тогда тебя проводят туда, где царствуют Каллиопа и Эвтерпа.

Иосиф кивнул на стол, за которым уже вовсю упражнялись в стихосложении два служителя вышеозначенных муз.

– Предпочитаю твое общество, Иосиф, – отозвался тот, присаживаясь поближе к хозяину, – Поэзия, конечно, доставляет наслаждение, предназначена для любования, и действует освежающе на оратора, но лучше я ограничусь прочтением классических авторов, чем стану слушать этих доморощенных певцов лесов и полей, с их тягой к напрасным украшательствам, которые лишь вредят настоящему искусству. А самое главное, они и слушать не станут старика, пытающегося вложить в их пустые головы, способные лишь к бессмысленно велеречию, хоть толику ума.

– Не принижай своих достоинств, Квинтилиан, – усмехнулся Аррецин Клемент, зачем-то опять переглянувшись с Руфрием, – Твои речи никого не оставляют равнодушными. К ним прислушивается даже зеленая молодежь. Ты чтим и уважаем многими, включая цезаря и его семейство.

Тот, довольный похвалой, приосанился, хотя вовсю старался не показать, как ему это приятно.

За другими столами начали перешептываться, поглядывая на вошедшего и на Иосифа с некоторым подозрением и опаской, словно появление известного всему Риму литератора и педагога, обласканного вниманием императоров, начиная с Веспасиана и заканчивая Домицианом, могло навредить присутствующим. Не волновались только поэты и танцовщицы. Поэты, несомненно, заметили великого Квинтилиана, но не стали докучать ему излишне, так как он сам не проявил к ним никакого интереса, продолжали радовать соседей по столу поочередными декламациями своих сочинений. Абсолютно спокоен был и Иосиф. На его устах, как и прежде, играла расслабленная улыбка, а голос звучал мягко и благодушно.

Еще не все гости собрались, но на столах уже красовались всевозможные закуски, среди которых главное место занимали разнообразные салаты и пшеничный хлеб. К закускам Иосиф распорядился подать сладкое вино, а затем рыбу. Рабы внесли несколько подносов, на каждом из которых, лежала огромная запеченная целиком рыбина. Вопреки стихийно сложившейся традиции, рыбы не были замаскированы до неузнаваемости. Более того, видимо для тех, кто еще сомневался, рыбу ли он станет есть, каждая была подписана по-гречески с помощью какого-то соуса: Ἱхфus (ихтис – рыба). Все собравшиеся при этом сделали значительные лица, словно наступил особо торжественный момент. Некоторые опять покосились на Квинтилиана.

Тот, разглядев надпись на рыбе, сказал только:

– А ты оригинал Иосиф. У тебя все блюда подписывают, чтобы не перепутать?

– Разве я оригинал только в этом? – удивился мужчина, – Оглянись вокруг, уважаемый Марк Фабий. Для удобства гостей я даже актеров, музыкантов и танцовщиц посадил среди них, чтобы все знали наперед, чем я их стану развлекать.

Аррецин Клемент отчего-то покачал головой, слушая этих двоих.

– У Иосифа все с ног на голову, – сказал он, – Многим это нравится. А кто остается недовольным просто, не ходит сюда. Зато здесь и развлечения разнообразны и угощение щедрое… Изволь, Квинтилиан, отведать этой замечательной рыбы, которая так тебя удивила.

Иосиф же махнул рукой, и легкие танцовщицы сорвались со своих мест. Зазвучали тимпаны, задавая ритм, к ним присоединились флейты. Девушки, выстроившись на свободном от столов пространстве, закружились в подвижном танце, заражая своей энергией и страстью собравшихся. Сам хозяин, не отрываясь смотрел за их точными движениями, и глаза его разгорались от удовольствия. Марк Фабий Квинтилиан также был немало впечатлен.