Екатерина Бакулина – Развод с героем (страница 3)

Я хотела было ответить… и поняла, что он прав. Уже ничего. Поздно. Уже не выйдет притвориться, что ничего не было, ничего не случилось, что все хорошо. Этот порог пройден.

— Ничего, — согласилась я. — И что предлагаешь делать дальше?

Он потянулся, попытался было взять меня за плечи. Но я отстранилась. Отступила.

— Не нужно.

— Не знаю, — сказал он. — Не знаю, что делать.

3. Торг

Мы стояли там, глядя друг на друга.

— Так больше не может продолжаться, — сказала я. — Хватит.

— Не может, — согласился он. — И что? Ты хочешь, чтобы я перестал смотреть на других женщин. Так? А ты? Что готова сделать ты? Будешь мне хорошей женой?

И в этом скользнула капелька сарказма. Он хорошего от меня и не ожидал. Не верил.

Готова ли я спать с ним?

— А что, по-твоему, я делать должна? Исполнять супружеский долг?

Он ухмыльнулся, правда вышло не весело.

— Вот только как долг не надо. С кислой миной, трагически закатывая глаза.

— А как надо? — удивилась я. — Думаешь, мне должно нравиться? Я смогу радостно улыбаться, когда меня лапает тот, уже перелапал всех горничных и кухарок? Мне противно. Словно я не жена тебе, а очередная шлюха… без разницы.

Он скрипнул зубами.

— То есть, ты хочешь, чтобы я отказался от всех женщин сразу, но ничего не планируешь дать взамен?

— Подожди-ка, — возмутилась я, — а разве не это ты обещал, когда брал меня в жены? Разве не клялся быть верным только мне? Что теперь? Твои клятвы ничего не стоят?

— А разве ты не обещала?

— А разве я изменяла тебе? Когда?

— Ты обещала любить и уважать. Помнишь? Клялась. Но ты вечно только кривилась, что бы я ни делал. Тебе не нравится все: как я хожу, как говорю, как одеваюсь, как ем, как дышу, кажется, тоже не нравится. Ты никогда не упускала случая сказать, что я все делаю не так. Это невозможно, Шарлотта. Даже если у меня были к тебе чувства, но после этого ничего не останется.

— Но ты действительно… ты вечно лезешь руками, и чавкаешь… и шутки твои неуместные…

Меня передернуло невольно. Я зажмурилась на мгновение, понимая, что он прав.

Джон только еще больше помрачнел.

— Никаких манер у меня, — он скривился сам. — Да. Но я ведь пытался вначале. Я очень хотел быть достойным тебя, хотел понравиться. Я отлично понимал, что ты выросла при дворе, а я лет с четырнадцати был вышибалой в портовом баре. Какие манеры? Моему отцу досталось благородное происхождение, слава предков… но ни земли, ни денег. Он нанимался куда только мог. Только старые раны, полученные в боях, давали о себе знать, он с трудом ходил, плохо видел… Мы едва сводили концы с концами. Я тоже, как только повзрослел, пытался хоть какие-то деньги принести в семью. Мне было столько же, сколько Робу. Подумай. Знаешь, как я сам попал в оруженосцы? У меня был один шанс, и я ухватился за него. В том баре, где я работал, вышла драка, не помню уже из-за чего, благородные лорды напились и повздорили. Одного чуть не убили, а его оруженосца положили там, ножом выпустили кишки… А лорд отправлялся в поход и ему нужен был новый оруженосец. И я напросился. Он не хотел меня брать. Еще бы, какой-то голодранец! Но я рассказал ему, кто мой отец, где сражался. Что мой отец рыцарь, и я тоже мог бы стать… Тот… посмеялся тогда. Ушел. Но утром передумал и вернулся. Оставил деньги моим родителям, за меня. Он выкупил меня, как лошадь, а то они тоже не хотели отпускать, я ведь деньги приносил. И вот тогда я уже смог учиться по-настоящему. О каких благородных манерах тут вообще может идти речь?

Да…

Я знала. Не то, чтобы всю его историю, но слышала. Он сам напросился, сам убедил и потом очень старался… через четыре года службы стал рыцарем. Стал участвовать в турнирах. И вот там, при дворе…

Но что это меняет для меня?

— Я понимаю, что ты всего добился сам, — сказала я. — Ты сделал почти невозможное. Но что это меняет? Ты больше не вышибала в баре. У тебя есть земля, титул. Этому нужно соответствовать, а не вести себя…

Как свинья.

Он мрачно смотрел на меня сверху вниз, чуть нависая надо мной.

— Я ведь пытался, помнишь? Пытался соответствовать. Запомнить все правила… Но чем больше старался, тем больше ты начинала смеяться надо мной. Презирать. Тыкать носом, когда что-то выходило не так.

— Нет… я…

Я помню, это действительно иногда выглядело… ну, неуместно. Все то, что он делал… Но разве я смеялась? Я пыталась объяснить и подсказать.

— Ты вечно была недовольна мной, — сказал он. — И, в конце концов, я решил, что какого черта? Зачем я куда-то из шкуры вон лезу? Мне никогда не стать таким, как твои братья, как эти всякие твои герцоги… Они впитали это с молоком матери. К чему мне что-то строить из себя? Это никому не нужно. Со своими обязанностями на земле я справляюсь и так, если королю нужен мой меч — я могу сражаться, ко двору меня не зовут, а ты… ты все равно будешь недовольна, что бы я ни делал.

Он так говорил все это, словно…

— И снова я во всем виновата? У тебя, как ни поверни, но виновата во всем я!

Джон вздохнул. Шею сзади потер ладонью.

— Да нет, — сказал тихо. — Я верю, что ты это не со зла. Тоже не смогла терпеть… Но что это меняет?

— Я виновата?

— Да, — он твердо кивнул. — И я виноват. Мы оба плохо старались. Поэтому ничего не вышло. А потом устали стараться. Невозможно бесконечно биться лбом о стену. Возможно, нам давно стоило поговорить. Нормально поговорить. Но сейчас уже ничего…

— Ты думаешь, ничего уже нельзя сделать? — это как-то кольнуло болезненно.

Словно что-то оборвалось. Вот так сорвалось в пропасть и летит. И я не понимаю…

Он наморщил лоб.

— А ты бы хотела? Вот только честно.

— Я бы хотела, чтоб все наладилось.

Сама понимаю, как глупо это звучит.

— Пф-ф, — усмехнулся он. — Что значит наладилось? Чтобы я стал примерным семьянином? Чтобы разом обрел благородные манеры, и все стало так, как тебе мечталось?

Я поджала губы, понимая, что будет дальше. Но кивнула. Да, все так. Я бы хотела. Понимаю, что такого не произойдет.

— Я бы хотела, по крайней мере, не видеть, как ты трахаешь горничных в моем доме, — вышло немного резко, зато честно.

— Просто не видеть?

— Конечно, я бы хотела, чтобы ты был мне абсолютно верен. Но если это невозможно, то, по крайней мере, чтобы никто о твоих темных интрижках не знал.

— То есть, если никто не узнает, то можно? — переспросил недоверчиво. — И ты стала бы счастливее от этого?

— Мне стало бы спокойнее.

— Спрятать настоящую жизнь за красивую ширму, врать друг другу, на людях соблюдать приличия, а потом, наедине, делать что хочешь? Зачем это вообще? Сплошное лицемерие. И ты хотела бы так жить?

— Я точно не хочу больше жить так, как сейчас, — сказала твердо. От души. Вот отлично поняла что да, больше так не могу.

Он вздохнул.

Потом осторожно взял меня за руку, я не стала вырываться, но немного напряглась.

— Тебе неприятно, когда я прикасаюсь к тебе? — спросил Джон. — Потому что ты злишься на меня? Или вообще?

— Какая разница? Я просто не хочу. Да, Джон… я, пожалуй, понимаю тебя. Понимаю, о чем ты говоришь. Понимаю, почему так вышло. Но простить не смогу. И даже не так… может быть даже простить смогу. Именно потому, что понимаю. Но точно не смогу забыть. Не могу больше…

Мы чужие люди.

Самое главное — что всегда были. Влюбленность, влечение, попытки что-то изменить, наладить… но не вышло.

Он все еще держит меня за руку. И нет — я ничего не чувствую. Ни раздражения, ни привязанности, ни тепла. Даже ностальгии по былым временам нет.

— И что ты предлагаешь? — спросил Джон.

Я знала, что предложить. Единственный выход.