Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 98)
Обеспамятевшего «пассажира» «спеленали» и вместе с грузом заволокли в обшарпанное чрево планетолета. Наблюдатель явно чокнулся за двенадцать лет, или сколько у них положено, на сумасшедшей планетке. Не выдержал бедняга, а может от радости свихнулся, когда узрел своих.
«Не мое дело», разумно решил лейтенант, доложился о готовности и тут же уснул.
Аналогичная цепь рассуждений занимала усталую голову командира челнока. И тоже не долго. Ровно через четыре минуты одиннадцать секунд он пришел к выводу, стопроцентно совпавшему с мыслями лейтенанта. Вот только поспать ему не светило.
– Внимание, борт полсотни семь. Говорит первый пилот. Готовность к взлёту десять секунд! – Электрические раскаты командирского голоса наполнили все обитаемые отсеки. – Занять места согласно штатному расписанию, опустить фиксаторы перегрузочных кресел… Кто не спрятался, я не виноват!
– Маршевые двигатели есть, маневровые есть, к взлету готов, – доложил второй пилот.
Пошел обратный отсчет.
– Зажигание.
– Есть зажигание, – корабль ожил, завибрировал, задышал, зарокотал и двинулся вверх, – Есть отрыв, – прокомментировал второй.
– Высота полста… сотня… две сотни… три сотни.
– Тангаж пятнадцать.
– Есть тангаж.
– Маршевые двигатели – зажигание.
– Есть зажигание.
– Тяга сорок.
– Есть тяга сорок!
– Есть.
– Тяга восемьдесят.
– Тяга сто.
– Добро!
– Давай форсаж!
– Даю.
Челнок взревел, выплюнул сноп пламени и стремительно перечеркнул ночной небосвод чужой планеты. Позади осталась песчаная лощинка, обожженная местами до стекла да изрядно перепуганное буйством стихий местное население, сильно дивившееся на чудовищный буран, избирательно накрывший маленький пятачок двадцать на двадцать миль.
«Иблис ткнул сюда пальцем», говорили старики годы спустя, показывая присмиревшей молодежи спекшийся песок. «Расскажи, дедушка про великую бурю!», просили внуки, но дедушка лишь качал головой, цокал языком и щурил много повидавшие глаза.
«Я убит…»
«Нет, пожалуй, все таки, ранен».
«У мертвых не может ничего болеть, а голова разламывается. Как… как тогда, в Риме, мушкетная пуля ударила в лоб и скользнула по стальной тулье бургиньота. Или еще раньше… При Павии французский шестопер смял затылок шлема и здорово приласкал череп по живому. Когда было хуже – Бог весть. Пожалуй, сейчас хуже. Сейчас всегда хуже, чем было».
Дон Франциско де Овилла попытался обнять гулко гукающие виски ладонями, но не смог – руки не слушались совершенно.
«Поднять голову и осмотреться. Надо».
Не вышло, более того, голова покарала его невообразимой вспышкой боли, настолько яростной, что испанец вымученно застонал.
Глаза разглядели только лишь яркие пятна и темные пятна калейдоскопом обрушившиеся на его измученный мозг. Все тело закружилось, закрутилось, перевернулось, Франциско ощутил стремительное падение в глубочайший колодец, который никак не изволил кончаться. Его, кажется, стошнило, а может быть и нет, но сплохело основательно.
Когда падение завершилось, стало еще хуже. Гораздо хуже. Тело налилось тяжестью, голова превратилась в колоссальный пузырь мыла, лопнувший под натиском неведомого шалуна размером со все мироздание. Боль стала непереносимой, дыхание замерло…
«Господи, жить!»
А потом все кончилось, и дон Франциско нырнул очень глубоко, кувыркаясь в потоке своей памяти.
Вынырнул он под стенами Туниса. Боли больше не было. Осталась невообразимая легкость невесомого тела. Звуки, даже самые звонкие, меднотазные, казались мягкими и приглушенными. Смерти тоже не было. Сотни людей, которые опрокидывались пулями и стрелами, раздираемые пушечными ядрами, горящие в потоках масла со стен – все они просто скидывали надоевшее платье плоти. Дон Франциско теперь знал это со всей достоверностью.
Немного беспокоила полная невозможность хоть как-то повлиять на собственные перемещения. Даже головы не повернуть, будто его прицепили к какому-то мужику, и теперь он летает вокруг, то спереди, то сбоку, то сзади. Не сразу до испанца дошло, что этот мужик – он сам.
Вот он стоит во главе конного эскадрона. Вдали дым и грохот (такой мягкий и почти музыкальный для нынешнего варианта слуха). Уже больше часа пехота и саперы лезут в бреши, растаскивают завалы, сбивают защитников мушкетными раскатами… и раз за разом откатываются. И вновь штурмуют.
Франциско вспомнилось, как было неприятно, можно даже сказать, мучительно, сидеть статуей в седле все это бесконечное время. Ноги затекали в стременах, горжет все заметнее угнетал плечи, а кираса продавила таки стеганый вамс на талии.
«Так и до пролежней не долго».
Новый де Овилла никакого дискомфорта не испытывал. Время не играло никакой роли – полуторачасовое сидение сжалось в секунду и растянулось в вечность. Этот занятный эффект увлекал его не меньше, чем происходящее на поле, хотя наблюдать за самим собою оказалось весьма интересно и даже забавно.
Он одновременно находил себя во всех точках времени. Он видел сражение и своих, пока еще праздных бойцов, и как сторонний наблюдатель, так и глазами того парня, что исходил потом в раззолоченной броне, заклейменной тремя отпечатками лапок калатаюдских голубей.[106]
Чего они дожидались? Испанец прекрасно представлял варианты. Или саперы очистят достаточно широкую брешь, или пехота умудрится отпереть ворота, тогда стальной вал конницы ворвется на улочки, давя и сметая все на своем пути. Быть может, враг решится на вылазку из какой-нибудь неприметной щели – тогда конница готова встретить его в поле.
Может придется спешиться, отбросить копья и подпереть пехоту с мечами в руках. Ради такого случая почти все кавалеристы не стали надевать поножи, легкости ради пробежки на своих двоих – мало приятного пыхтеть в полных латах, ведь насколько затянется бой только генеральный штаб Господа Бога ведал.
Клубы дыма и рокот штурмующей армии отворились, выпустив перестук копыт, сопровождавший конную фигуру адъютанта.
«Сейчас начнется», решил Франциско тот, и вспомнил этот, парящий в невидимости безвременья.
– Спешиться! Спешиться! – Команда катилась волной от эскадрона к эскадрону.
Испанец видел себя, повелительным жестом подзывающего коневодов, заботливо принявших их четвероногий транспорт; видел, как выпорхнул из гнезда прилучных ножен полутораручный меч; как он легко и красиво соскочил на земь, не притронувшись к стременам.
Кавалеристы строились в пешем порядке, откидывали забрала, ощетинивались разнообразными смертоносными железками: от «бастардов», до клевцов и шестоперов. Де Овилла отметил в руках одного из своих парней здоровенный пернач на четырехфутовой рукояти – граненой стальной трубе – редкая итальянская штучка с шестью ажурными лопастями. Молча позавидовал, но решил, что меч сподручнее. Им отфехтоваться можно, если что, хотя он и не такой убойный и выглядит скромнее.
Колонны спешенной конницы двинулись к брешам. Нестройные колонны разномастно вооруженных людей. Не привыкли они маршировать и держать равнение! Но на узких улицах этого и не требовалось.
Франциско видел, что почти все стены уже оседланы испанскими Львами-и-Башнями, а так же двухголовыми черными птицами, нахально глядевшими с золотых полотнищ. В некоторых брешах, тем не менее, еще кипели схватки. К одной из них направили свой неслаженный шаг де Овилла и его бойцы.
– Не отстаем! Не отстаем! Держаться вместе! Вместе, я сказал! – Так или примерно так надрывался испанец, ведя людей в бой. Он оборачивался, останавливал строй, равнял шеренги и вновь командовал наступление. Позади виднелись медленно удаляющиеся флеши, плевавшиеся огнем и дымом – это артиллерия продолжала упрямо забрасывать ядра через стены. За ними угадывался лагерь, куда уводили сейчас лошадей и наконечники копий конного резерва, оставленного на всякий случай.
«Бедняги, каково в латах на такой жаре сидеть без движения???»
«Себя пожалей, придурок, сейчас на стенах разомнешься!!!»
По всему полю в проломы стягивались остатки пехоты и спешенной конницы.
А вот и их персональная дырка, то есть, разумеется, брешь, потому как, «дырка» сами знаете, где и у кого!
Среди обломков песчаника, среди пыли, по щиколотку в крови упрямо гнулся, никак не желая рваться, турецкий полумесяц. Полумесяц расшвыривал в стороны клочья дыма, бросая вызов плетением сур Корана, а под ним содрогался, ворочался и жил полумесяц янычар вперемешку с редкими спахами, которые то ли нарочно спешились, то ли остались без коней в недавнем бою.
Перед свежеразваленной преградою сгрудились ландскнехты, человек пятьсот. Пролом был не слишком широкий, шагов в пятнадцать. Кругом валялось устрашающее количество битого камня и кирпича, так что о правильном натиске строем можно было только мечтать.
Тем не менее, длинные пики заставляли турок отходить в центре. Но как только пикинеры втягивались внутрь, их беззащитные фланги тут же становились мишенью для притаившихся по углам янычар. Их копья и мечи вырубали целые просеки, так что под ногами валялось столько германских тел, что местами не было видно даже обломков стены.
С обоих сторон редко постреливали.
«И чего они добиваются? Стены то почти все наши, сейчас этих очень упрямых и недальновидных обойдут с тылу и крышка им».
Франциско собрался обдумать эту мысль с разных сторон, как он любил по обстоятельной военной привычке. Опрометчиво и стремительно он действовал, только когда не отвечал за людей и боевое задание. Собрался и не успел, так как увидел в тылу ландскнехтских шеренг профессионала войны высшей пробы – Конрада Бемельберга.