Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 34)
– Фроляйн, меня зовут Адам, не согласитесь стать на сегодняшнюю ночь моей Евою?
– Тонкая, изысканная красота вашего утонченного профиля затмевает даже несравненное сверкание вашего бюста, который превосходит красотою даже вашу грациозную талию… мадам, вы вся в тени, вас почти не видно!
– Мадемуазель, вы когда-нибудь видели настоящий толедский клинок? В самом деле? Ну что вы, это очень просто и очень красиво. Его главное отличие в его гибкости и одновременно прочности. Его можно согнуть в любую дугу, но он всегда распрямится. Это свойство называется упругостью. Не желаете взглянуть? У меня их два… оба отменно упругие…
К концу второго вечера мне представлялось, что таких „вводных фраз“ у него в запасе несколько тысяч на все случаи жизни.
Но вернёмся к моему позированию. В мастерской Реджио долго и придирчиво выставлял зеркала, добиваясь нужного освещения, подбирал грифели для эскизов, подходяще положение мольберта.
– Паоло, друг мой, вот теперь все идеально. – Он произносил моё имя на здешний мягко-игривый манер.
– Тебе виднее, ты же художник.
– Это точно, это точно… хорошо когда тебя понимают, это такая редкость…
Разденься, Паолито.
– Не понял, как это разденься?
– Пауль, ха-ха-ха, в одежде ваяют только скучных стариков – якобы исторических деятелей. И то для надгробий, в основном. Ты не похож на надгробие, в тебе столько жизни, – эту фразу Микеле произнёс полулежа на рабочем столе, поигрывая длинным хвостом своих угольно черных волос. Я уже осознал трепетное отношение здешней культуры к нагой натуре, поэтому безропотно оголился. Хлопотное же это дело, доложу я вам!
– Божественно, Паолито, божественно! – Заговорил художник, вскочив со стола и обходя меня кругом, – все-таки глаз скульптора – есть глаз скульптора! Я в тебе не ошибся – твое тело – произведение искусства само по себе. Оно стоит увековечения под чуткими прикосновениями моих пальцев. Ты похож на ожившую статую древнего бога далёкой Эллады… тебе никто об этом не говорил? – Мне в Италии наговорили столько разных комплиментов, что всех не упомнишь. И фехтованием моим восхищались, (чего там восхищаться, видели бы они старого Тиу-Айшена, ха-ха-ха) и телосложением, что я понимаю с трудом, и образованием, последнее, впрочем, вполне заслужено. С каменным болваном, правда, еще не сравнивали, это точно. О чём я не преминул сообщить ваятелю.
– Го-о-осподи, Паолито, вы немцы все такие приземленные?! Вечно юный Аполлон, Юпитер, Марс – болваны, как ты можешь?! – он, казалось, рассердился сразу за всё прекрасное, но внезапно сменил гнев на милость, заулыбавшись и поведя кончиком грифеля по моей обнаженной груди, – хотя… рядом с тобой они именно болваны. Мёртвые каменные идолы. С тобой мы создадим настоящую кра-а-асоту… навечно…
– Давай уже создавать, у тебя холодно, чёрт возьми!
Микеле рисовал, ругался, комкал листы, заставлял замирать в разных неудобных позах и постоянно восторгался моей мускулатурой и кожей. Вот далась ему кожа? Что он в ней нашел?! Обычный эпидермис. А ещё ему не нравились волосы на голове, точнее, почти полное их отсутствие.
– Паоло, зачем ты бреешь голову? Ты похож на унылого ёжика!
– Ну вот, – сказал я деревянным голосом, так как я в самом деле задеревенел с рукою, поднесенной ко лбу, поясницей „выгнутою со всем изяществом“ и мужественным выражением лица „древнего героя“. – Ну вот. Пять минут назад у меня была кожа „как у бога“, а теперь „унылый ёжик“. Вас не поймешь, молодой человек.
– Глупый, не обижайся! – Тут он бросил в меня очередным забракованным эскизом, – у тебя чудные волосы, которые бы так эротич… восхитительно ниспадали на плечи вьющимся безумием белокурого водопада! Обещай, что ты отрастишь волосы до плеч. Быстро, давай обещай! Во имя искусства!
Ага, сейчас, подумал я. Разбежался. Ты шлем носил, когда-нибудь, юноша? Через два часа в подшлемнике „белокурое до плеч безумие“ превратится в паклю. Вонючую до последнего предела.
– А ещё тебе бы и бородка пошла и усы. Переставай бриться.
Ну вот еще придумал. Что ему до моего скобленого рыла? Не могу когда волосы на физиономии. Раздражает. Даже сильнее чем местные опасные бритвы.
В общем, так и творили мы искусство.
А вечером напивались в обществе Челлини и его приятелей.
Не устаю поражаться этому безумному человеку. Спит часа по четыре не больше и столько энергии. Настоящий вулкан, больше сравнить не с чем. Утром – боевые искусства в школе Тассо. Потом работа в мастерской над очередным шедевром, которые он выдавал со скоростью фабричного конвейера. Вечером – неизменная пьянка. Ночью – женщина, а то и не одна. А потом все сначала. Успевал рисовать (а просто так для себя), недурно музицировать на флейте и писать стихи. Некоторые его экспромты, правда, казались мне более чем сомнительными:
У лучшей половины его вирши пользовались неизменным успехом. Критики Бенвенуто не терпел вообще. Когда я откликнулся на вышеприведенную строфу своим двустишием:
– в меня тут же полетел увесистый бронзовый кубок, и если бы не профессиональная реакция, не избежать бы серьёзной травмы.
Не знаю, когда он принимал пищу. Утомленным, при этом, никогда не выглядел.
– Искусство – мой отдых и источник силы, – отвечал он всем на однообразные вопросы о том, как ему на всё хватает времени, и когда он успевает отдыхать.
За неделю в этой неунывающей компании я побывал во всех кабаках и половине домов флорентийской богемы. Вечера часто выдавались буйные. Стараниями Челлини я стал свидетелем трех драк и одной несостоявшейся дуэли.
Адам просветил меня, что у художников такое поведение считается за бонтон. Например, знаменитый германский рисовальщик Альбрехт Дюрер, „тот самый, что написал Fechtbuch, иллюстрации которого тебе так понравились“, участвовал как минимум в двадцати дуэлях, причем, в основном, с коллегами художниками. Отстаивал, значит, свою неповторимость и талант. Насчет двадцати – привирает, уверен. Но, что забияка – понятно».
Из дневника Адама Райсснера.
29 сентября 1522 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.
Разврат и пьянка – самые утомительные вещи на свете!
«Я совершенно счастлив, точнее был таковым, но теперь немного утомился и больше не испытываю этой благостной эмоции.
Безудержное прелюбодеяние и каждодневное поглощение спиртного изнурили мой организм и без того уставший во время военной кампании, сражений и напряженного итальянского вояжа. Отсутствие обязанностей и почти неограниченные финансовые средства, помноженные на общество прелестных дам весёлого нрава в окружении людей искусства, (надо сказать, что сеньор Тассо оказался большим любителем хорошего вина, так что пребывание в его доме не спасает меня от пьянства), оказались слишком сильным искушением для меня, о чём не без стыда доверяюсь я безответной бумаге.
Боюсь, что исповедь повлечёт неминуемую епитимью. Хорошо бы отделаться недельным постом и сорока „Pater Noster“ перед отходом в объятия Морфея. Иногда даже жалею, что я не признаю практики индульгенций, которая мне кажется прыжком от христианства в некое подобие извращенного иудаизма.
Что творит Гульди?!
Ваш покорный слуга имел доверительный разговор с Бенвенуто Челлини, который с полной уверенностью подтвердил мои подозрения, касательно любовных пристрастий сказанного Микеле Реджио.
По его словам выходит, что женским ласкам тот предпочитает порочные и противоестественные утехи развратных юношей, что наложило заметный отпечаток на его манеру говорить и держать себя в обществе; отсюда же происходит нездоровая страсть Реджио столь тщательно ухаживать за своим телом и нарядом. Так же Челлини сказал, что особого расположения тот добивается у высоких молодых мужчин с развитой рельефной мускулатурой.
Господи Спаситель, что творит Пауль?!
Клянусь матерью Богородицей, он уже неделю позирует ему обнажённый, а от всех предупреждений отмахивается, что от назойливой мухи. На мои слова, что Гульди надо всё рассказать, Бенвенуто только смеется, говорит, что выйдет неплохая шутка. Ему бы всё шутки!
Гораздо больше он озабочен отношениями с распутною Пантасилеей, которая не обращает более на него внимания, увлекшись особой Луиджи Пульчи; а мне, право, не до смеха. Всё таки Пауль мой боевой брат, с которым мы плечом к плечу встречали смерть при Биккока и делили походный хлеб.
Подожду день да поговорю с ним начистоту. Видели бы вы, милостивые государи, взгляды, которыми провожает его Микеле, когда сказанный Пауль удаляется на ночь с девицею! Чистый диавольский огонь! И таскается повсюду за ним подобно репею в собачьем хвосте. Пауля необходимо выручать, нельзя допустить…»
Из дневника Пауля Гульди.
2 октября 1522 г.
«Не знаю, как описать всё произошедшее. Не хватает слов. Впрочем, как говорил мой научный руководитель в Академии: „не знаешь что писать, начинай писать всё по порядку“. Итак, начинаю, хотя порядка во всей этой истории мало. Какой же я был идиот!
Только теперь до меня доходит смысл разговора, что имел место позавчера, который я совершенно пропустил мимо ушей и моего затуманенного вином мозга.
– Пауль, слушай меня внимательно! – сказал Адам, похитив из хмельных объятий одной девицы и шумного угара буйного общества служителей разнообразных муз.