Екатерина Антоненко – Солдат императора (страница 101)

Испанец не сразу сообразил, что это тоже картинка, картинка из совсем недавнего прошлого – ночи сего дня. Страшной ночи в Тунисе.

Император запретил грабить город. Но ярость штурма оказалась не по плечу, пусть даже плечо, вполне мускулистое, принадлежало самому Карлу V. Не совладали и его испытанные военачальники – маркиз делль Васто и герцог Альба. Когда солдаты вломились в бреши и сокрушили слабеющее турецко-пиратское сопротивление, на улицах воцарился злобный и хаотический Марс рука об руку со своими психованными сынками – Фобосом и Деймосом.

Приказ императора попросту забыли, до него ли было! Грабь, насилуй, убивай, жизнь в пехоте – это рай! В самом деле, как же так, испанцы будут набивать кошельки и торбы, а ландскнехты побоку? Утопия! И понеслась!

Главный пациент императорской операции – Хайраддин Барбаросса извернулся хитрой выдрой и опять сделал ноги. Армия турок исчезла как дым. Пленных здесь не брали. А раз война закончилась – долой дисциплину, даешь военную демократию в действии!

Карл не то чтобы опечалился, но в силу данных обязательств восстанавливаемому законному правительству, послал в город немногих офицеров, чтобы те, по возможности призывали бойцов к порядку. Возможностей тех было – бык пописал, так что офицерские патрули не сильно утруждались. Тем более, что даже самые стойкие командиры, вроде Конрада Бемельберга и Эриха-Кабана проявили смекалку, адекватно ситуации рассудив, что если бардак нельзя прекратить, его необходимо возглавить. И возглавили. И не они одни.

Франциско де Овилла очень быстро остался без солдат, канувших в ночную круговерть грабежа. Он, тем не менее, остался на маршруте, верный приказу императора и собственной совести.

Ох, как это было небезопасно, в одиночку-то! И турок какой, или алжирец недобитый могли за углом подкарауливать. Но хуже всего были свои братья-бойцы, которые словно с цепи сорвались.

Испанец отлично понимал, что его, в случае излишней надоедливости, просто прихлопнут и концы в воду. И никакая «первая шпага Испании» не поможет, особенно, если за дело возьмется компания из пяти-десяти алебардистов. Хватило бы и трех, впрочем. Крюк за шею – на землю хлоп. Потом алебарду в пах, другую в глаз и всё ценное шась-шась.

Франциско сделал верные выводы, поэтому, во-первых, с коня не слезал. Так он выглядел куда внушительнее в своих роскошных латах и плюмаженосном шлеме – сразу видно офицера. Быстро драпануть можно, опять таки, если что. Во-вторых, лишний раз авторитетом не давил, пресекая лишь отъявленные безобразия.

За час жутковатого патруля он не дал зарезать двух торгашей, мол, ребята, да оберите вы их и всего делов, от кинжала в чужом пузе – не забогатеете. Ребята вроде бы вняли.

Еще одного тощего тунисца другие ребята вознамерились разложить на топчане и злонамеренно оттрахать. Не позволил. Это же содомия, а мы солдаты, а не пидоры.

Группа горячих испанских кабальерос наладилась оприходовать свежеизловленную молодуху в пять свистков. Франциско не позволил, хотя вот это было в самом деле опасненько. Не то слово!

Горячие принялись нехорошо переглядываться, не выпуская при этом кралю, а кто-то даже подобрал с земли протазан. Способный офицер вывернулся, обратив внимание коллег, что краля, скорее всего, больна и запросто подарит на память капель с конца. Оно надо? Какого дьявола не предупредила? Так она же не в зуб ногой! По человечески-то, «моя твоя не понимай»!

На этом благочестивые поступки закончились, и он от души желал себе больше не геройствовать – после выступления с «кралей» натурально тряслись поджилки. Того типа с протазаном запомнил и решил при первой возможности найти и на-ка-зать! Уж очень острые ощущения он доставил.

«А не пора ли выбираться ли из города? Всех не спасти, все равно».

«Ну, хоть кого-то. Они же не виноваты. Люди. Живые. Надо помогать пока можно».

Франциско ехал по городу.

Среди пороховой гари, обваленных ядрами домов, среди пепелищ и пожарищ, среди ужасом раздавленных насельников, среди трупов янычар, и еще более частых трупов горожан. Не смотрел, как солдатня потрошит дома и лавки. Не видел радостно оскаленных харь наемников, внезапно перекинувшихся банальными мародерами, тащившими все подряд. Проехал мимо мальчонки, тщетно будившего распластанную на земле мать, и мимо матери, беззвучно раскачивавшейся на коленях перед тремя детскими тельцами. Отвернулся от парочки, обнимавшейся у амбарной двери, а заодно и мимо пики, пришпилившей обоих к створке. Собрался было одернуть двух цветасто-шелковых ландскнехтов, но не успел – они деловито обезглавили хозяина перед дверьми лавки и полезли грабить.

Такими сценами был полон город. Полон до краев, аж выплескивалось. Город методично и неуклонно убивали. Он сопротивлялся все более вяло, уверенно отходя в мир иной.

Посреди агонии его огромного тела двигался маленький человечек на коне, бессильным эритроцитом пытаясь погасить очаги заразы. Эта болезнь была не по нему. Имя её – безумие. Когда армия превращается в толпу – наиболее смертоносный патогенный организм в природе. Страшнее холеры, ужасней чумы.

Мы с вами знаем, читали и видели, что толпе не обязательно собираться в одном месте. Толпа легко заражает огромные пространства, так что вечером засыпаешь частицей единого народа в могучей державе, а просыпаешься сам по себе – неделимый атом среди роящейся толпы.

Нам легко судить, а вот испанец этого не знал, а оттого очень боялся, поминутно ежась не то от страха, не то от омерзения. Ведь он первый раз в жизни видел со стороны, что делают толпообразованные индивиды, не имеющие ни собственного разума, ни персональной ответственности. Хуже всего было то, что он твердо знал, что не раз и не два с удовольствием поддавался пьянящему чувству ложного единения. И ненавидел себя за это. Теперь ненавидел. И было ему непереносимо стыдно. За себя и за своих братьев по оружию.

«Что я наделал? Что я делал?! Что все мы натворили?! Как это остановить и как предотвратить в будущем?! Здесь ли мне место?!»

Риторика, риторика. Лишняя на войне вещь. На войне не нужны вопросы без ответов, на войне нужно быстрое и решительное действие. Желательно без раздумий. Командование пускай думает, у него голова большая.

Судьба решила напомнить Франциско кто он и где он, подкинув справа по курсу тело неконвенционного вида.

Тело сидело, привалясь к мазанной стене. Наш герой заприметил его, решил сперва, что это просто очередной труп, великое дело, их тут сотни, и нацелился проехать мимо. Оказавшись ближе, он отметил, что тело, во-первых, живое, во-вторых, по национальности не турецкое и не тунисское. Скорее всего германское, ландскнехтское, скорее всего.

И что бы ему тут делать? Франциско на глазах оборотился из рефлексирующего нытика в собранного военного на вражеской территории. Он взял меч на отлет, легким движением корпуса остановил вышколенного коня, и внимательно огляделся. Ведь если дано поврежденное тело соратника, значит, те кто его повредил, могут сидеть рядышком, подкарауливая сердобольного самаритянина. С хреновыми намерениями подкарауливая, надо ли пояснять!

Вроде бы всё спокойно. Вопли, грохот, бах-ба-бах, псевдо-пчелиный гул на фоне. Но ни шороха подозрительного, ни скрипа железного, ни взгляда злого. Такие вещи испанец привык ощущать шкуркой, копчиком. Иначе не прожил бы так долго.

Нет гарантии, что хитрый враг еще хитрее опытного испанца и так ловко притаился? Что же. Товарищу он помочь обязан, а если коварный неприятель рядом, придётся подыграть. Пока он наготове, легкой добычи тем гипотетическим парням не обломится.

Невесомое трение шенкелей, и конь шагает вперед. Франциско по голубиному силится заглянуть себе за спину, не уставая ворочать головой. Все ближе.

У стены точно ландскнехт, такой наряд и такой доспех ни с чем не спутаешь. Левая рука закрывает брюшину кирасы, правая покоится на рукояти двуручного меча. Голова в штурмхаубе уронена вперед насколько позволяет сопряжение подбородника и стального ворота.

Еще один четвероногий шаг.

Никто не пытается выскочить стремительно и стремительно сделать гадость.

Хотя предчувствия все равно самые пакостные.

Конь подходит все ближе.

Ну?!

Никого. И слава Богу. Но бдительности не терять! Глаза растопырить!

Лошадка спокойна. Вроде бы никого. Был бы кто плохой, натасканное боевое животное давно бы забеспокоилось.

Фу-ух… Кто тут у нас?

Мама дорогая!

Пакостные предчувствия оправдались в самом неожиданном и оттого еще более пакостном варианте:

Не перепутать. Этот спадон и этот доспех может быть у одного человека во всей армии.

Пауль! Пауль Гульди!!! Как же так?!

Стремительный соскок, резкие и ненужные движения рук… На колени пред другом и во весь голос:

– Пауль! Пауль! Пауль! Ты слышишь!? Что с тобой, Пауль! Не вздумай умирать!!! Что, чёрт возьми, с тобой!? Ты жив?! Скажи что-нибудь! Пауль!

Ландскнехт медленно, словно нехотя поднял голову. Неверной рукой отщелкнул подбородник и бросил шлем на земь. Глянул в лицо испанца и очень тихо сказал:

– Я. Пауль. Уже сколько лет как Пауль. – Голос какой-то шипящий. Лицо серое, под стать цвету глаз. Даже красиво.

– Жив, пресвятая Дева! Сейчас я тебя вытащу, потерпи! И не молчи, брат, что с тобой?! – Франциско, неловко лязгая латами о латы, пытается обнять ландскнехта. Не то от радости, не то, чтобы поднять и отвести к коню.