Екатерина Андрющенко – Семь путешествий души (страница 2)

Мир поплыл. Стены святилища, залитые багрянцем заката, будто наклонились, прислушиваясь. Тени сгустились. Воздух стал тяжелее.

Я победил, но чувствовал себя не хозяином, а пленником в новом, искаженном мире, где единственным законом был рев моей крови.

Больше не было плавных переходов. Я мелькал между двумя формами.

Вспышка.

Вот я — обезьяна‑вожак, в ярости впиваюсь клыками в горло сопернику, чувствуя солоноватый вкус чужой крови и слыша победные крики своей стаи.

А вот я — человек-полководец, в стальных, залитых кровью доспехах. Мой меч, тяжелый и острый, описывает дугу, и я не чувствую ничего, кроме удовлетворения, когда он рассекает кольчугу и плоть. «Вперед! За мной!» — мой голос, хриплый от крика, гремит над полем брани. Я веду, я требую, я жертвую.

Вспышка.

Под моими лапами-руками уже не песок, а грязная, перемешанная с кровью земля. Труп обезьяны с стеклянными глазами.

Вспышка.

Тело человека, чье лицо я не успел разглядеть. Фигур становится все больше. Горы тел — обезьяньих и человеческих — сливаются в один ужасающий пейзаж смерти. Скрип колесницы, давящей кости, и визг обезьяны, сбрасываемой со стены. Все смешалось.

Война была одна на всех — вечная и бессмысленная. А потом наступила тишина. Глубокая, оглушительная, давящая.

Битва закончилась. И тогда я увидел, увидел по-настоящему, прозрев от ярости, горы тел — обезьян и людей. Их кровь смешалась в грязную, липкую лужу, в которой отражалось багровое небо.

Победителей не было.

Остался только я, стоящий на костях тех, кого повел за собой. Пахло смертью — она стояла в воздухе сладковато-тяжелым туманом. И тишина, наступившая после, была тяжелее любого крика. Я огляделся. «Моя» территория. Выигранная битва.

И меня охватила такая вселенская, леденящая пустота, от которой стиснуло дух. Я оказался абсолютно один. Но не просто в одиночестве — в вакууме, в бескрайней пустоте внутри.

Я рухнул на колени. Моя мощь, моя праведная ярость, моя власть — все оказалось мишурой, рассыпавшейся в прах при первом же дуновении настоящего смысла. Никого больше не было. Только я, холодный лунный свет, льющийся на это поле смерти, и давящая тишина, в которой отдавалось лишь биение моего одинокого сердца.

Я обвел взглядом поле былой битвы, ища хоть один живой взгляд. Искал тех, кому можно было бы бросить гордый взгляд победителя, кого можно было бы окликнуть приказом, над кем можно было бы возвыситься.

Но взгляду моему зацепиться было не за что. Никого не осталось.

Мои или чужие. Не имело значения.

Абсолютная тишина звенела в ушах. Не было ни зова, ни стона, ни хриплого дыхания. Не перед кем было красоваться. Некому было доказывать свою силу и красоту, свое право быть первым.

Тогда на меня навалилось бессилие. Не усталость, а именно бессилие — тотальное и всесокрушающее. Оно пришло откуда-то изнутри, вывернув меня наизнанку, как тряпку. Ноги подкосились, и я рухнул на спину, на мягкую, безжизненную гору тел тех, кто когда-то были моими врагами и соратниками. Я лежал, раскинув руки, и не мог пошевелиться, придавленный тяжестью всепоглощающей пустоты.

Над руинами моего триумфа парила она. Огромная, безразличная луна. Ее холодный, геометрически точный свет резал глаза. Она не судила, не утешала, не обвиняла, а просто была — вечная, холодная и чистая. Единственный свидетель того, как быстро праведный гнев превращается в кровавую бойню, а вождь — в одинокого, опустошенного человека. Она словно обесценивала все своим светом. Под ним моя сила, моя ярость, моя радужная шкура или красивые латы казались жалким маскарадом.

И тогда из самой глубины этого бессилия, из-под груды остывших тел и окаменевшей от ужаса собственной души, поднялся стон. Надрыв плоти и духа. Он вырвался из самого дна, где только что очнулось нечто жалкое и разбитое — то, что некогда было мной, прежде чем его поглотила ярость.

«Забери меня!»

Это был не вопль, а предсмертный хрип тонущего, который уже не борется с волной, а умоляет закончить его мучения. Это был акт саморастерзания, крик, вывороченный наизнанку таким отчаянием, для которого уже не осталось слов.

«Что мне здесь делать… одному?»

Эти слова прозвучали уже тише и со смертельной усталостью. В них не было вопроса, а лишь констатация наступившей пустоты.

Один. Не просто без стаи. Один — с памятью о когтях, раздирающих плоть. Один — со вкусом чужих жизней на своих клыках. Один – с воспоминанием сотни глаз людей, познавших смерть. Один — перед лицом этой немой, безразличной луны.

Я вонзил пальцы в холодную плоть под собой, но в этом уже не было силы. Лишь беспомощная хватка раба, прикованного к руинам собственного царства. Я взывал не к богу, а к пустоте, к холодному серебряному диску, который одним своим существованием доказывал, что миру нет никакого до меня дела.

«Забери или прости! Дай мне искупление!» — крик сорвался в шепот, полный детской, беспомощной надежды.

«Дай хоть каплю смысла этой бойне! Пророни хоть одну слезинку на этот пепел моей души! Скажи, что это было не просто безумие! Назови мне цену, и я заплачу! Вырви из груди это черное солнце, что разжигает во мне пламя!»

Я замер. Не просто ждал, вложил в эту паузу весь остаток своей былой воли. Ждал, как земля ждет дождя после долгой засухи. Ждал, когда луч света пронзит и растворит меня. Что камень на душе не просто растает, а обратит меня в пыль. Ждал, когда голос с небес назовет цену моего прощения, даже если плата — забвение.

Но ответом была тишина.

Не пауза. Не молчание. Тишина. Глухая, совершенная и вселенская.

Она не была отсутствием звука — она была самостоятельной сущностью. Она входила в уши, заполняла лёгкие, давила на веки. Это было безразличие мироздания, принявшее форму звука.

Боги, если они и существовали, не просто хранили молчание — они отвернулись. Луна оставалась не просто холодным фактом. Она стала неопровержимым доказательством, что миру не нужны ни мои победы, ни мои страдания. В ее бездушном свете вся моя ярость и боль, вся эта кровавая эпопея власти и падения переставала быть трагедией. Все стало ничем. Лишь статикой на фоне вечного холода.

И тогда я увидел, как из распоротых грудей, из уст, застывших в последнем крике, из тысяч глаз, уставших смотреть в небо, начали подниматься огоньки. Светящиеся и невесомые — сотни душ тех, кто пал здесь по моей воле.

Они отделялись от бренной оболочки и безмолвным потоком устремлялись вверх к луне, растворяясь в ее свете и уходя в недоступную мне реальность.

Они обретали свободу и уходили домой.

А я оставался.

Пригвожденный к земле тяжестью плоти и своих деяний. Единственный живой среди массы пустых оболочек, сброшенных одежд без хозяев.

Я остался не потому, что был сильнее.

Я остался, потому что был наказан жизнью.

Жизнью, которую я так жадно стремился сохранить ради своих амбиций, и которая теперь стала моей бесконечной тюрьмой. Души павших обретали свободу, а я оставался в плену собственной победы, в самой прочной из всех возможных тюрем — тюрьме собственного «Я».

«Очисти меня», — взмолился я, не в силах вынести тяжести бессмысленной жизни, — «Или убей меня!»

Но ничего не происходило.

И тогда мой разум пронзила мысль: если я жив — значит, это кому-то нужно?

В тот же миг свет луны изменился. Он хлынул на меня живым, теплым, почти физически ощутимым потоком. Свет проникал в каждую клеточку тела: выжигал боль, растворял горечь, вымывал скверну прошедшей битвы. Теплый, живой свет не оправдывал меня. Он просто понимал.

Лежа под луной, я впустил ее свет. Мое тело, еще недавно такое тяжелое и неуклюжее, стало легким. Я стал сосудом, через который распускала цветы музыка мироздания — та самая, что звучала в самом начале.

Я больше не завоевывал мир. Я его освещал.

Свет становился тише. И вместе с ним уходила тяжесть, шум и боль.

Я медленно открыла глаза.

Комната. Потолок. Тишина.

Плечо было легким, почти невесомым — как доказательство пройденного урока и обретенного покоя.

ГЛАВА 2. Стена, что стала крылом

Вначале было усилие. Тупое, монотонное, всепоглощающее. Я упиралась ладонями в шершавую, холодную поверхность, чувствуя, как гранит впивается в кожу.

Я толкала изо всех сил.

Всем телом, всей волей, сконцентрированной в сведенных мышцах плеч и спины. Меня окружала только белая стена и пустота. Ни звука, ни запаха, ни движения. Только я и эта каменная громада — метра три в длину и десять в высоту, единственный объект во вселенной, который говорил мне «нет».

Я толкала, и стена медленно поддавалась — на миллиметр, с глухим скрежетом, осыпая пальцы пылью. Иногда она уступала чуть быстрее, и в груди вспыхивала пьянящая надежда, но цена оставалась прежней — полное истощение. Я была Сизифом, которому вместо камня досталась стена.

Потом все остановилось. Незыблемая глыба застыла. Я уперлась в нее лбом, чувствуя холод камня на вспотевшей коже. Никакая сила больше не могла сдвинуть ее и на миллиметр. Я достигла своего предела.

Дрожь бессилия пробежала по рукам. Я отшатнулась и посмотрела на побелевшие костяшки пальцев. В тот же миг во мне вскипела ярость — слепая и разрушительная.

Если нельзя сдвинуть, можно разрушить!

Я отпрянула, собралась с силами и взмыла в прыжке, занося кулак, чтобы обрушить удар сверху — разнести в щебень это каменное «нет». Но на пике взлета, за мгновение до удара, когда ветер свистел в ушах, а стена стояла внизу беззащитной, рука замерла.