Егорлык – Боевой 1918 год 2 (страница 5)
Несколько опешив, я почесал затылок и с теми же интонациями с какими обращался к Грине, когда тот косячил, протянул:
— Евгений Генрихович… — после чего перейдя на нормальный тон продолжил — как же я могу вам доверять, если я вас практически совсем не знаю? Но это недоверие вовсе не того рода, о котором вы тут нафантазировали. И как офицер по духу и как немец по крови, вы себя уже проявили за три года войны. Хорошо проявили — награды просто так не дают. Так что я вовсе не опасаюсь, что ты бросишься на шею первому же немецкому солдату с криком — «камрад, спаси меня от красных варваров»!
Берг, хмуро ухмыльнувшись, решил уточнить:
— Тогда почему вы собираетесь постоянно сопровождать меня при демонстрации документов? Если не опасаетесь того, что я решусь на предательство?
Я пожал плечами:
— Именно, потому что не знаю, как ты будешь вести себя в стрессовой ситуации. Вдруг произойдет что-то, от чего ты растеряешься, или еще как накосячишь? Это ведь не минутный прием доклада у фельфебеля из перегонной команды. Тут куча нюансов в поведении может быть, о которых ты просто не догадываешься. И у немцев эти несоответствия вызовут подозрения. Тогда надо будет наглухо валить всех окружающих, ломать телеграфный аппарат и прорываться обратно на броню. В одиночку, этого может не получиться. Вот поэтому и иду с тобой. И как человек немного знающий язык и как боец. Так что барон, не множь сущностей сверх необходимого…
Евгений пару секунд переваривал сказанное. И было видно, что человека отпускает. Во всяком случае, из взгляда ушло унылое недоумение, а сам поручик, уже гораздо более бодрым тоном спросил:
— А у вас что — большой опыт поведения в этих самых ситуациях? Просто вы настолько уверенно говорите, будто каждый день, стоя с противником лицом к лицу, выдаете себя за другого…
Ухмыльнувшись, ответил:
— Евгений, вот ты наверняка уже пообщался с Михайловским. Дорога до Дьяково была длинная и я уверен, что взводный поделился с тобой не только личными и семейными новостями. Меня вы тоже в беседе зацепили. Значит, ты должен быть в курсе о потере памяти. Ну а теперь включи мозги и подумай — перед тобой опытный подпольщик. Как считаешь — общаясь с жандармами, полицией и прочими представителями репрессивного аппарата, как я себя чувствовал? Да, я этого не помню, но инстинкты — я поднял палец — инстинкты и навыки остались. Наверное, поэтому, голову сильными опасениями не забиваю. Так что — выше нос боец! Прорвемся! Наглость, она города берет!
Берг фыркнул:
— Кажется, в первоисточнике говорилось про смелость?
— А что есть смелость, без здоровой доли наглости? Так — просто готовность к самопожертвованию. Но вот вместе с наглостью…
Поручик задумчиво почесал щеку и как-то отойдя от темы, неуверенно сказал:
— Знаете, Чур, честно говоря, вы как-то совершенно не походите на революционера. Ни манерой поведения, ни словами, ни поступками…
Я удивился:
— А ты что, их так много видел, чтобы сравнивать?
Собеседник посуровел:
— Достаточно, чтобы понять, что тот же Тучнов был бы ими повешен. Что они вряд ли будут знать такие слова, как «стрессовая ситуация». И попавшихся в руки «офицериков», они бы сразу пустили в расход, а не приняли в свой отряд. Да и вообще…
Отмахнувшись, я лишь хмыкнул:
— Это ты, небось, местечковых революционеров наблюдал. Там же совсем разные люди встречаются. И пролетарии от сохи, которых все достало и у которых свое представление о справедливости. И авантюристы, чувствующие себя сейчас как рыба в воде. Да и просто дорвавшихся до власти бывшие мелкие служащие, умеющие красиво говорить. Вот последние, самые страшные, потому что идей у них море, а удержу они не ведают. Себя при этом считают пупом земли, поэтому, любое слово поперек, затыкают пулей.
Тут я вовсе не врал. Наибольшие зверства творили как раз не «лапотники» или заводчане, а вот такие серые мышки, в прошлой жизни, ничем особо не выдающиеся. Работающие клерками или приказчиками за небольшую копеечку и живущие, в основном, на деньги родителей. Им совершенно не нравилась окружающая действительность, но, честно говоря, вовсе не из-за угнетенного народа. Плевать они на него хотели. Мышек сильно задевало, что им, столь ярким и самобытным для того, чтобы хоть чего-то добиться, приходилось пахать на обрыдлой работе. А ведь они видели тех, кому все жизненные блага доставались без всяких усилий. Разные там купцы, спесивая аристократия и даже владелец лавки или начальник конторского стола, в которой вынуждена была прозябать «яркая» личность. Виноват во всем, разумеется, был прогнивший царский режим. Поэтому в частых тесных междусобойчиках, они все являлись ярыми карбонариями, а наиболее смелые, имели даже приводы в полицию (откуда после больших хлопот, их извлекали родственники).
Но вдруг грянула революция. И вот такой «мальчонка, тридцати неполных лет» почувствовал, что пришло его время. Читать-писать он умеет. Язык подвешен хорошо. Идеи революции поддерживает всем сердцем. Даже кружки революционные посещал. Кому как не ему доверить пусть и небольшую, но власть на местах? И наступил пипец… Просто недовольных он стрелял походя. Зато тех, кому когда-то завидовал в прошлой жизни… О-о… Накачанные кокаином балтийские матросы, по сравнению с его извращенными фантазиями в деле уничтожения «контриков», просто щенки. Разумеется, так случалось не везде. Но случалось…
Евгений же, пользуясь затянувшейся паузой, взглянув в глаза, прямо спросил:
— А вы, значит, не «местечковый»?
Было понятно, что именно он имел в виду, но сейчас просто времени не оставалось для серьезного разговора. Поэтому, растянув губы в улыбке, шутливо протянул:
— Не-е… у меня даже докУмент об этом есть. Во — гляди!
И достав из кармана бумагу, протянул для ознакомления свой самый первый в этом мире мандат. В другом кармане лежала корочка помощника председателя ВЦИК с красной сафьяновой обложкой. Но ею я пользовался довольно редко. Зато мандатом, в который из хулиганских побуждений мною было дописано «по России» — постоянно. И теперь с удовольствием наблюдал как расширяются баронские глаза. В начале он с недоумением разглядывал пулевую дырку и темные потеки по низу листа. А потом прочел, что товарищ Чур, является уполномоченным агитатором по России и охренел от масштаба. Судя по всему, человек еще не встречал столь непонятных фигур с не менее непонятными полномочиями. А я, добавил маслица в огонь:
— Вот видишь? Ни о какой местечковости речи и не идет. Должность у меня — исключительно в масштабах всей страны. А командир рейдового батальона, это так — каприз художника.
Барон тряхнул головой и неуверенно улыбаясь, уточнил:
— Эту бумагу вы тоже сами сделали? Как давеча — немецкие документы?
— Обижаешь! Чин по чину официально выданный мандат. С занесением в журнал учета.
Собеседник еще раз всмотрелся в лист:
— А кровь?
Я успокоил:
— Не… не моя. Это как раз-таки, местных революционеров. Плохо себя вели, скандалили, подозревали невесть в чем. Пришлось шлепнуть «несгибаемых борцов» прямо во время проверки документа. Вот они его и испачкали.
Барон, открыв рот смотрел на меня, не зная верить или не верить. Видно, Михайловский, ему далеко не все про комбата успел рассказать. Поэтому фон и завис.
Из ступора его вывел вовремя появившийся Трофимов. Сосредоточенный Гриня найдя нас возле пулеметной площадки, объявил:
— Братва на местах. Пленные под контролем. Минут через десять подойдем к Дмитриевке. Вы как — готовы?
Я кивнул:
— Вполне. Ты главное смотри чтобы никто не накосячил. И еще — немецкие фразы, что я давал, все выучили?
Заместитель, обряженный в немецкую форму, вытянулся:
— Яволь, херр лейтнант!
— Угу… хорошо. Как будет — «стой»?
— Хальт!
— А «назад»?
— Цурюк!
Еще раз кивнув, напомнил:
— За машинистами чтобы пригляд непрерывный был. Мы их конечно запугали, ободрили, приставили автоматчика, но все равно…
Вошедший в раж Гришка, опять вытянулся:
— Цу бефель херр лейтнант!
Хлопнув по плечу поймавшего кураж Трофимова, я повернулся к Бергу:
— Ну что, герр гауптман? Готов? Уточняю твое внутреннее состояние — ты рассчитывал провести спокойную ночь в Дьяково. С застольем у коменданта. Но переданный нарочным приказ, с корнем вырвал тебя из-за стола и заставил, собрав личный состав, выдвинуться ночью. У русских железнодорожников что-то случилось со связью, поэтому у коменданта не было возможности сообщить на другие станции о срочном выезде. Поэтому ты вынужден сделать это лично. От всего этого у тебя легкое раздражение и мигрень. Вот отсюда и пляши…
Евгений улыбнулся и опустил голову. А когда поднял это был уже несколько другой человек. Вот типичный фриц, не взирая на общую брюнетистость. Морщась и потирая двумя пальцами висок он выдал по-немецки:
— Господин лейтенант, говорите тише. У меня и так болит голова, а тут еще и предстоящие разговоры с комендантом Дмитриевки заранее вызывают повышенное раздражение…
Я, щелкнув каблуками, коротко кивнул, отвечая на том же языке:
— Понимаю ваше состояние, господин гауптман.
Гриня, глядя на нас веселыми глазами, констатировал:
— Как есть — германцы! Обоих бы, недрогнувшей рукой стрельнУл!
А барон, саркастично ухмыльнувшись и обращаясь ко мне, добавил:
— Только вы, все-таки, старайтесь побольше молчать, а то произношение у вас, лишь немногим лучше, чем у ваших товарищей.